Бесплатный фрагмент - Миллениум

1 Глава

В слегка запылённой комнате, напоминавшей уютную библиотеку, царил приглушённый свет старинной латунной лампы. Её тёплый ореол выхватывал из полумрака высокие деревянные стеллажи, плотно уставленные книгами — не редкими, но явно старинными, с потёртыми корешками и выцветшими золотыми тиснениями. Воздух был пропитан запахом старой бумаги и деревянного воска, а на подоконнике, припорошённом тонкой пылью, дремлющий в лунном свете кактус отбрасывал причудливую тень.

За массивным письменным столом из тёмного дуба сидела уставшая девушка. Её светлые волосы, обычно собранные в небрежный хвост, сейчас рассыпались по плечам мягкими волнами, местами выбиваясь из-под заколки, которую она, видимо, сняла в разгар учёбы. На столе царил тихий хаос: раскрытый учебник, исписанные листы с заметками, полупустая чашка остывшего чая с плавающими на поверхности чаинками, несколько ручек и карандашей, разбросанных как попало.

Голова её медленно клонилась, веки тяжелели. Раскрытый учебник уже не помогал — буквы расплывались, смысл ускользал. Мысли о будущем были единственным, что не покидало её. Она будто зашла в тупик лабиринта, и дыхание минотавра уже ощущалось за спиной, но страха не было — нечего было терять.

Бессонная ночь давила на виски свинцовой тяжестью, и она даже не заметила, как учебник захлопнулся, скатившись с её коленей на пол. Глухой стук страниц не вернул её к реальности; сознание оставалось в туманной дремоте. На запястье тихо тикали старинные часы с кожаным ремешком — единственный звук, нарушавший вечернюю тишину.

Иногда, чтобы постичь простые истины, нужно устремиться к чему-то великому. Но, прикоснувшись к ним, не чувствуешь ничего, кроме осознания — собственной беспечности, мимолетной глупости и, возможно, иллюзии безопасности… или свободы.

Шаг за шагом мы проходим километры, но, оглянувшись, видим себя на прежнем месте. Чтобы достичь чего-то, нужен прыжок, а не путь. Счастье — не цель, а само путешествие. И девушка готова была на все, чтобы совершить этот прыжок, стать частью чего-то большего, чем вечное сидение в укромном уголке в попытке укрыться от своры бродячих псов. Читая книгу за книгой, она впитывала теорию, которая, возможно, никогда не пригодится, а может, однажды спасет ей жизнь. Осталось совсем немного — сделать последнее усилие.

Осталось лишь восстановить силы — пара часов сна, и она снова будет в строю. Но судьба-злодейка, словно насмехаясь, всегда является не вовремя. Пронзительная сирена, режущая слух, разрушила хрупкие планы на незапланированный сон. По комнате прокатилась волна магии — воздух сгустился, задрожал, отражая нарастающую угрозу. В сознании пронеслось тревожное, искажённое голосом предупреждение: «Атака!»

Лучия вскочила, с сожалением бросив взгляд на своё тайное пристанище — укромный уголок, где она наконец-то почувствовала хоть каплю покоя. Сумка с заранее приготовленными вещами уже ждала у двери: сборы заняли считанные секунды. Она бросилась к месту сбора, мысленно проклиная тот миг, когда решила задержаться. Была надежда, что атака начнётся позже — хотя бы через час, — но враг не дремлет. Особенно когда ищешь в школе нечто настолько важное, что ради этого не жаль погубить целое поколение магов.

Директриса предусмотрела и этот сценарий — в этом Лучия не сомневалась. Были продуманы все пути отступления, обозначены точки сбора, расписаны роли каждого. Сейчас нужно было добраться до Актового зала — там защита, там безопасно. Возможно. Последнее слово эхом отозвалось в голове, добавляя тревожной неопределённости.

Она бежала по полутёмным коридорам, где некогда звучали смех и разговоры, а теперь царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь далёкими отголосками сирены. В каждом углу мерещились тени, в каждом шорохе слышался шаг преследователя. Лучия не могла назвать ни одного человека, которому бы доверяла безоговорочно. От любого можно было ждать удара в спину — даже от тех, кто казался союзником.

«Бежать, — пронеслось в панике. — Особенно мне!»

Выскочив из убежища, Лучия замерла от неожиданного толчка, сотрясающего землю. Казалось, сама планета взвыла от боли — мощный импульс магической энергии прошёл сквозь почву, заставляя камни дрожать и трескаться. В воздухе повисла густая пыль, поднятая первыми ударами, а вдалеке раздался низкий, утробный гул, будто пробудился древний вулкан.

Магический купол школы пылал радужным сиянием — некогда безупречная сфера теперь напоминала разбитое витражное окно. Кое-где проступали почти пробитые, асимметричные зоны: там радужные переливы тускнели, сменяясь болезненно-багровыми всполохами. Враги нашли слабое место — стык между северным и восточным сегментами защитного поля — и методично добивали его концентрированными ударами. Каждый новый залп заставлял купол пульсировать, как раненое сердце, а землю — вздрагивать в ответ.

Лучия почувствовала, как под подошвами ботинок расползаются трещины. Одна, вторая, третья — словно невидимый художник спешно чертил на каменной кладке хаотичные узоры. Из-под земли доносился глухой рокот, перемежаемый резкими хлопками — это лопались магические жилы, питавшие защитные контуры школы. Воздух наполнился запахом озона и жжёного камня, а в ушах зазвенело от перенасыщения сырой энергией.

От школы скоро ничего не останется — лишь груда обломков и пепла, как и от тех, кто не успеет спастись. Лучия сглотнула ком в горле, пытаясь сосредоточиться. Среди хаоса она разглядела мерцающий магический указатель — бледно-голубой символ, парящий над полом. Он пульсировал в такт ударам, указывая путь к ближайшему укрытию.

Цепляясь за равновесие, она устремилась вперёд, едва успевая уворачиваться от падающих обломков. Взгляд выхватывал фрагменты апокалипсиса: витражи с древними руническими узорами разлетались на тысячи осколков, колонны трещали, теряя форму, а сводчатый потолок покрывался сетью трещин, угрожая обрушиться в любой момент.

Вдруг она заметила других бегущих — студенты неслись из западного крыла, из башни общежития. Их лица были искажены страхом, волосы покрыты пылью, а мантии порваны. Кто-то тащил на себе раненого, кто-то отчаянно звал пропавших друзей. В одном из проёмов мелькнул огненный шар — не то случайный выброс магии, не то целенаправленный удар. Стены вздрогнули, и целая секция карниза рухнула, перекрывая путь.

Земля содрогнулась снова — на этот раз сильнее. Пол под ногами пошёл волнами, как поверхность озера во время шторма. Лучия упала на колено, но тут же вскочила, чувствуя, как в груди бьётся единственное слово: «Бежать».

Добежав до главного здания, Лучия снова бросила взгляд на магический купол. Над школой бушевала незримая битва: радужные переливы то вспыхивали ослепительно-ярким светом, то гасли, уступая место багровым трещинам. На улице стояли преподаватели — их фигуры в длинных мантиях казались незыблемыми столпами. Они держали оборону, защищая школу — свой дом, своё наследие.

Рядом мелькали синие мантии студентов; по развевающимся волосам Лучия узнала нескольких старост. Все они были из знатных семей, с древними родами и могущественными покровителями. Их шансы на выживание были выше — у каждого имелись личные амулеты, фамильные обереги, заранее подготовленные пути отступления. Но сейчас не время думать о других.

У входа в Актовый зал уже собралась толпа, однако царила удивительная организованность: старосты распределяли людей, преподаватели направляли потоки бегущих. Лучия перевела дух и сбавила шаг. Одышка постепенно утихала, а тревога отступала при виде директрисы и преподавателя по артефакторике, которые с сосредоточенными лицами накладывали на двери защитные чары. Их руки двигались в сложных пассах, а воздух вокруг мерцал от напряжённой магии.

Но едва она сделала несколько шагов к дверям, резкий грохот прокатился по зданию. Пол под ногами вздыбился, словно волна в штормовом море. Лучия не успела среагировать — ноги подкосились, и она рухнула на бок, ударившись головой о шершавую каменную стену. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Она почувствовала, как горячая струйка крови потекла по виску, смешавшись с пылью.

Очнулась она от пронзительного скрежета — тяжёлые дубовые двери Актового зала начинали закрываться. Механизм работал медленно, но неумолимо: массивные створки ползли навстречу друг другу, оставляя всё более узкий проём. Потерять шанс на спасение — значит потерять всё.

Собрав последние силы, Лучия приподнялась. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна, но она упрямо встала на дрожащие ноги. Одной рукой она прижала к ране на голове край мантии, другой судорожно сжала сумку с драгоценными артефактами. Ноги были ватными, словно налитыми свинцом, но инстинкт самосохранения гнал вперёд.

Она бросилась к двери, каждый шаг отдавался острой болью в голове, но она не смела замедлиться. В последний миг, когда проём сузился до полуметра, Лучия изо всех сил толкнула массивную дверь. Та поддалась с глухим стоном, и девушка буквально влетела в зал, где стоял оглушительный гам: крики, плач, команды преподавателей сливались в единый хаотичный гул.

Дверь захлопнулась за её спиной с глухим, окончательным стуком. Последнее, что она увидела, прежде чем медленно осесть на холодный бежевый мрамор, — преподавателей, завершающих заклятье. Их руки светились магической энергией, а вокруг дверей разрастался мерцающий щит.

Она успела. Это было главное. Ей было плевать, как она выглядит со стороны — окровавленная, запылённая, с растрепавшимися волосами. Она была в безопасности. И всё.

Внезапно шум прекратился. Стало тихо. Очень тихо.

Ещё не отдышавшись, Лучия подняла голову и с ужасом осознала: она стоит посреди пустого коридора. Не в зале. Ни толпы, ни преподавателей, ни защитного щита — только гулкое эхо её собственного дыхания да далёкие отголоски магических ударов, сотрясающих здание.

Это был не просто звук. Это был взрыв, вывернутый наизнанку. Не оглушительный грохот, а оглушительная тишина, что обрушилась следом, — вакуум, вырвавшийся из груди и застывший в горле ледяным комом.

Она не поняла сразу. Не осознала. Сначала было лишь физическое ощущение — будто мир, этот прочный, надежный кокон, вдруг лопнул, как мыльный пузырь. Вместо запаха старой бумаги и воска — едкая пыль и запах влажного камня.

И тогда это пришло. Не мысль, а животный ужас, ударивший в солнечное сплетение, от которого свело диафрагму. Воздух перестал поступать в легкие.

«Как?»

Один-единственный, идиотский, бессмысленный вопрос, зацикленный в пустой голове.

«Как? Как? КАК?»

Она обернулась. Туда, где только что была дверь, толстые стены, обещание защиты. Теперь — грубый, холодный камень. Ни щели, ни замочной скважины. Стена. Просто стена. Ее вытолкнули. Выкинули. Вышвырнули, как ненужную вещь.

Паника накатила не волной, а ледяным приливом, поднимаясь от онемевших пальцев ног, сковывая живот, сжимая горло стальным обручем. Сердце не билось — оно трепетало, как пойманная птица, беспомощно и часто, отдаваясь оглушительной дробью в висках. В ушах зазвенело, заглушая все остальные звуки.

Руки сами потянулись к стене, скребя по шершавой поверхности, не оставляя следов. «Нет. Нет. Нет». Это не было словом. Это был стон, рвущийся изнутри, но так и не сумевший прорваться наружу. Дыхание стало коротким, прерывистым, воздух не доходил до легких, вызывая головокружение.

Внутри все кричало. Привычная реальность, только что такая прочная, рассыпалась в прах. Не осталось ничего. Ни плана, ни надежды. Только этот уродливый, чужой коридор и всесокрушающее, первобытное знание: Я снаружи. Я незащищена. Они найдут.

Взгляд метнулся по сторонам — хаотично, судорожно, не фокусируясь ни на чём конкретном. Глаза выхватывали лишь обрывки теней в полумраке коридора, и каждый из этих обрывков уже казался угрожающим, готовым обернуться новой напастью. Мозг, перегруженный страхом, рисовал чудовищные силуэты там, где их не было.

Каждый мускул был напряжён до дрожи — тело находилось в состоянии боевой готовности, готовое сорваться в бег в любой миг. Но ноги словно приросли к мраморному полу, прикованные ужасом, который парализовал волю, превратил мышцы в вату. Это была не просто паника — это было падение в бездну. Мгновенное, безвозвратное низвержение из мира порядка, логики и предсказуемости в абсолютный, беззвучный хаос.

И единственным звуком в этой бездне был безумный стук собственного сердца — громкий, оглушительный, будто молот, бьющий прямо в ушах. Он отсчитывал последние секунды безопасности, превращая время в череду тяжёлых ударов: тук-тук-тук…

Паника вновь сжала горло ледяными пальцами. Слёзы, горячие и горькие, застилали глаза, размывая очертания коридора. Сквозь пульсирующую головную боль, режущую висок там, куда пришёлся удар, внутреннее чутьё кричало не об опасности — о чём-то другом. О чём-то, что не сходилось.

Глубоко вдохнув — насколько позволяла сдавленная грудная клетка — Лучия попыталась сосредоточиться. Медленно, мучительно, собирая мысли по крупицам.

Коридор был пуст. Абсолютно пуст. Ни следов недавнего землетрясения, ни пыли, поднятой обвалами, ни обломков штукатурки на полу. Мраморные плиты — безупречно чистые, отполированные до зеркального блеска — отражали дрожащий свет редких магических светильников. Всё выглядело так, словно никакой атаки не было. Словно она только что не бежала сквозь хаос, не пробивалась в Актовый зал, не влетала в спасительные двери…

Холод мрамора просачивался сквозь тонкую ткань школьной формы, ледяными иглами впиваясь в кожу. Лучия сидела на полу, вцепившись пальцами в швы между плитами — так крепко, что ногти побелели. Будто эти швы были последней нитью, удерживающей её в реальности, не дающей уплыть в пучину безумия.

Внутри всё было огнём и хаосом. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание; короткие, хриплые вздохи разрывали грудь, будто она пробежала не один коридор, а десятки миль. В висках стучало — не просто боль, а ритм, примитивный и неумолчный: «опасностьопасностьопасность». Он заглушал все мысли, оставляя лишь инстинктивное желание бежать, прятаться, спасаться.

Она только что бежала. От кого — не помнила. Не могла вспомнить ни лица, ни звуков, ни причин. Помнила лишь всепоглощающий ужас, гнавший её вперёд, и глухой удар, после которого мир перевернулся, потемнел, а затем — вот она, сидит здесь, в пустом коридоре, одна.

А снаружи… было солнце.

Яркий, почти издевательски ясный свет лился сквозь высокие арочные окна, выхватывая пылинки, танцующие в воздухе. Ни грохота, ни вибраций, ни багровых всполохов над куполом. Только тишина. Только солнце. Только безукоризненно чистый коридор, в котором не было места ни страху, ни бешеной гонке, ни удару о стену.

И от этой тишины, от этого света становилось ещё страшнее. Потому что реальность, которая только что казалась такой осязаемой — с её магией, атакой, спасительным залом, — рассыпалась в прах. А то, что осталось… было хуже любого врага.

Это было одиночество. И непонимание. И вопрос, ледяной и острый, как осколок стекла: «Где я?»

Солнце падало из высокого арочного окна, широким, золотым лучом, в котором медленно кружились пылинки, словно танцуя. Луч ложился на полированный камень перед ней, создавая ослепительное, теплое пятно. Он ласкал стену, заставляя старую древесину панелей светиться медом. За окном безмятежно синело небо, и ветерок лениво шевелил листья плюща.

Этот разрыв между внутренней бурей и внешней идиллией был невыносим.

Он не успокаивал, а оглушал своим диссонансом.

«Как может солнце быть таким ласковым, когда мир рушится?» — металась в панике ее перегретая мысль.

Это спокойствие казалось зловещей маской, обманом, тонкой пленкой, натянутой над бездной. Ее тело, все еще сжатое в комок от ужаса, отчаянно сигнализировало: беги, прячься, опасность близко! Но картина перед глазами настойчиво шептала: тишина, покой, безопасность.

И самое страшное заключалось в этом принудительном умиротворении.

Холод пола под ней был реальным. Солнечное тепло на ее босых ногах — реальным. Безмятежный пейзаж за окном — реальным. Но ее нутро, каждый нерв, выкрикивали, что это — ловушка. Что этот покой — лишь передышка, затишье перед самой бурей.

И она застыла, разорванная надвое: сжавшимися от паники мышцами и теплым солнечным лучом на щеке; пересохшим горлом и тихим уютом пустого, залитого светом коридора. Она была айсбергом паники, плывущим в океане ложного спокойствия, и от этого одиночество становилось абсолютным.

Отчаяние отступило не сразу — оно медленно растворялось в тишине, как чернильная капля в воде, расплываясь по краям, теряя плотность, пока не осталось лишь лёгкое тёмное послевкусие где-то в глубине сознания. Сознание, ещё недавно зажатое в тисках паники, начало по крупицам собирать доказательства, словно археолог, разбирающий руины.

Не было воя сирен — ни пронзительного, режущего слух сигнала, ни низкого, вибрирующего гула, от которого дрожали стёкла. Не плясали в воздухе багровые руны тревоги, не вспыхивали предупреждающие символы на стенах. Не отдавалась в костях вибрация защитного купола — та самая, что пронизывала всё здание во время атаки, заставляя кровь пульсировать в такт магическим разрядам.

Пустота коридора была не угрожающей, а… просто пустотой. Гулкая, безжизненная, нарушаемая лишь её собственным прерывистым дыханием — короткими, рваными вдохами, которые эхом отдавались в ушах. Лучия прислушалась: ни криков, ни топота бегущих ног, ни отдалённых раскатов магических ударов. Только тишина — плотная, осязаемая, словно бархатный занавес, опустившийся на мир.

И тогда понимание накрыло её медленной, тягучей волной.

Атаки нет.

Мир не рухнул. Он не пылал, не трещал по швам, не рассыпался в прах. Он замер — в неестественной, звенящей статичности, будто время остановилось, а реальность застыла в хрупком равновесии.

Последние осколки адреналина, ещё пульсировавшие в жилах, начали остывать, превращаясь в ледяные иглы, пронзающие каждую клетку. Всё встало на свои места с ужасающей, неумолимой ясностью. Ни звуков битвы, ни спасительных магических маячков, ни мерцающих защитных полей. Лишь она одна — сидящая на холодном мраморном полу, с дрожащими руками и сбившимся дыханием. И массивная дверь в актовый зал позади, от которой теперь веяло не знакомым щитом безопасности, не теплом магических печатей, а чем-то чужим, плотным и сковывающим, словно невидимая паутина, опутывающая пространство вокруг.

В этот момент солнечный луч — настойчивый, яркий до неуместности — упал на дубовую панель двери. Он пробился сквозь высокое окно, рассекая полумрак, и выхватил из тени кружащие в воздухе пылинки. Они танцевали в золотистом потоке, словно крошечные звёзды в миниатюрной галактике.

Луч был тёплым. Слишком тёплым.

Лучия подняла взгляд. За окном — чистое, безоблачное небо, ослепительно-голубое, без намёка на предгрозовую хмурость, которая должна была окутывать школу в день атаки. Ни багровых всполохов, ни тёмных туч, ни дрожи воздуха от магических разрядов. Только солнце — яркое, безжалостно-ясное, как насмешка над всем, что она только что пережила.

Это было неправильно.

Как смех на похоронах. Как цветок, распустившийся на могильной плите. Как тишина в эпицентре бури.

Она медленно поднялась, опираясь на стену. Ноги всё ещё дрожали, но уже не от страха — от осознания. Что-то сломалось в механизме реальности. Что-то сдвинулось, и теперь она стояла на стыке двух миров: одного — где шла битва, где рушились стены и звучали крики, и другого — где солнце светит, коридор пуст, а дверь в актовый зал молчит, храня свою тайну.

Лучия протянула руку к дубовой панели. Дерево было холодным. Слишком холодным для солнечного света, касавшегося его поверхности.

И в этот миг она поняла: самое страшное — не атака. Самое страшное — что она не знает, какой из этих миров настоящий.

Осторожно, будто боясь разбить хрупкую иллюзию спокойствия, Лучия ступила на неровный каменный пол. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом. Она подошла к высокому арочному окну, и открывшаяся картина вышибла из груди остатки воздуха.

Внешний двор сиял безупречной, почти театральной чистотой. Не было и намека на воронки, выжженную траву, разбросанные обломки. А дальше, за оградой, простирались бескрайние, изумрудные леса, мирно дремавшие под ласковым солнцем. Идиллия. Совершенная, абсолютная и оттого — леденяще жуткая.

И тут мысль, острая и обжигающая, пронзила сознание: тумана не было. Того самого, вечного, плотного магического тумана, что годами скрывал школу от чужих глаз. Он просто испарился.

Защита пала. Окончательно и бесповоротно.

Ирония ситуации сдавила горло ледяной рукой — настолько ощутимой, что Лучия невольно сглотнула, пытаясь избавиться от кома, застрявшего в глотке. Она стояла в пустом коридоре, и контраст между внутренним и внешним миром разрывал сознание на части.

Сердце бешено колотилось, отбивая сумасшедший ритм в груди, в висках, в кончиках пальцев. Каждый удар отдавался гулом в ушах, будто барабанный бой, призывающий к бегству. Инстинкты — древние, безотчётные, выработанные за тысячи поколений выживания — вопили одно-единственное слово: «Беги!» Мышцы были натянуты как струны, готовые в любой момент сорваться в стремительный рывок.

Мысль о потайном ходе, ведущем к общежитиям, вспыхнула в сознании, словно спасательный круг в бушующем море хаоса. Укромный уголок, где можно переждать, перевести дух, собраться с мыслями… Но едва Лучия сделала первый шаг, по школе разлился знакомый, размеренный перезвон.

Обычный звонок.

Будничный, невозмутимый, возвещающий о конце урока. Без тревоги, без искажений, без паники — просто чистый, ясный звон, который она слышала тысячу раз в самой обычной жизни.

В этот миг реальность, и без того трещавшая по швам, разлетелась вдребезги. Ничего не сходилось. Ни единой детали. Абсурд происходящего навалился всей своей тяжестью, пригвоздив её к месту. Лучия застыла, разрываясь между инстинктом бегства и парализующим осознанием: все знакомые правила игры были отменены. Мир переписал свои законы — а она даже не заметила, когда это случилось.

Медленный, тягучий скрип позади заставил её резко обернуться. Массивная дубовая дверь актового зала — та самая, что ещё недавно казалась неприступной гранью между жизнью и смертью, — теперь с почтительным поклоном отступала в стену, словно приглашая войти.

Разум, отказывавшийся верить в реальность происходящего, на мгновение завис в пустоте. Тело среагировало раньше мысли: рывок — и вот она уже прижалась к холодному мраморному постаменту, укрывшись в тени каменного исполина. Его безразличное лицо, высеченное столетия назад, по-прежнему взирало на суету смертных с холодным спокойствием.

Дыхание застыло в груди. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно пытаясь вырваться наружу. Лучия вжалась в тень, стараясь слиться с ней, стать частью неподвижного убранства коридора. Она затаилась, напряжённо вслушиваясь, ожидая знакомого хора — воплей ужаса, предсмертных стонов, зова о помощи…

Но вместо этого её слуха достиг… смех.

Сначала робкий, одинокий смешок. Потом ещё один. И вот уже целая какофония молодых, звонких голосов слилась в единый ликующий гул. Не крики ужаса — а возгласы облегчения, счастливые возгласы, полные беззаботной радости.

— КОНЕЦ ЭКЗАМЕНАМ! — долетел до неё чей-то восторженный вопль.

Из распахнутых дверей хлынул поток студентов в синих мантиях. Но что-то было не так. Не так!

Цвет был глубже, бархатистее. Покрой — странно архаичным: мантии ниспадали почти до щиколоток, по бортам переливались прихотливые магические кружева, а у ворота вместо привычных галстуков развевались изящные шёлковые ленточки. Этот стиль она видела лишь на пожелтевших фотографиях в учебниках по истории магии — элегантный и давно канувший в Лету.

Разрозненные кусочки пазла — безмятежная погода за окном, незнакомые лица, чужая форма — с тихим щелчком сложились в единую, монолитную картину. Время замерло на долю секунды, а затем в сознании, словно удар набатного колокола, грянуло осознание — ослепительное и ужасающее в своей простоте.

— Место одно… но время другое! — вырвалось у неё сдавленным, пересохшим от ужаса шёпотом.

Ошеломленная, почти не осознавая своих действий, она сделала шаг из-за своего укрытия — и тут же столкнулась с кем-то, ощутив под ладонями жесткую ткань чужой мантии.

Мгновенная ледяная волна страха сковала её с головы до ног. Медленно, преодолевая невидимое сопротивление, она подняла взгляд — и утонула в двух угольках. Высокий парень, возвышавшийся над ней на целую голову, смотрел на неё. Но не глазами — пылающими омутами, двумя расплавленными рубинами, чей пронзительный, гипнотический взгляд буквально впивался в неё, проходя насквозь, лишая воли и возможности пошевелиться. В них не было ни любопытства, ни удивления — лишь холодная, изучающая интенсивность, от которой кровь стыла в жилах.

Время замерло, сжавшись в тесный промежуток между одним ударом сердца и другим. Звук его голоса был низким и бархатистым, но в нем звенела сталь.

— Откуда ты взялась?

Каждое слово было отчеканено и падало в звенящую тишину с весомостию свинцовой печати. Его взгляд — не просто скользнул, а совершил медленный, унизительный осмотр. Он скользил по ее лицу, волосам, странной, уродливо короткой мантии, и в этих алых глазах читалось не просто любопытство, а холодная аналитическая работа, будто он изучал редкий, незнакомый вид насекомого. Этот взгляд физически ощущался на коже — как прикосновение чего-то острого и холодного.

Мысль о том, что ее облик здесь — вопиющая дисгармония, дикий аккорд в стройной симфонии этого места, ударила с опозданием. Инстинктивно она отпрянула назад — и столкнулась с кем-то мягким и пахнущим духами.

— А в тебя демоны вселились, что на людей кидаешься? — прозвенел над самым ухом насмешливый, как удар хлыста, голос.

Лучия обернулась. И даже не успев разглядеть лицо, она узнала. Узнала по ядовитой мелодии речи, по невидимому облаку высокомерия, что исходило от этой фигуры. И когда взгляд сфокусировался, она увидела черты, до боли знакомые — острый подбородок, насмешливый изгиб губ, надменный вздертый нос.

— Горина? — вырвалось у Лучии сдавленное, полное невероятного изумления шепотом.

Девушка с короткой, безупрешно уложенной стрижкой, выгодно демонстрировавшей сверкающие серьги-артефакты — знак наследницы древнего рода, — брезгливо сморщила идеально подведенные глаза. Ее лицо исказила гримаса отвращения, будто перед ней стояло нечто пахнущее падалью.

— Не представляю, с кем имею честь общаться, — произнесла она, растягивая слова и сканируя Лучию с ног до головы, — И не желаю продолжать. Не в таком… виде, — это слово прозвучало как приговор.

И, легким движением повернувшись, она увела за собой ошеломленную подругу, оставив за собой шлейф дорогих духов и ледяного презрения.

Но красные глаза не отпускали. Парень не двинулся с места. Его молчаливый, пристальный взгляд прожигал ее насквозь, выжигая остатки мужества, вытягивая последние капли решимости. В его неподвижности была мощь хищника, уверенного в своей добыче.

Больше нельзя было оставаться. Ни секунды. Инстинкт самосохранения, заглушив все остальные чувства, с криком рванул изнутри.

И Лучия бросилась бежать. Не думая, не глядя по сторонам — только вперёд, сломя голову, сквозь лабиринт знакомых коридоров, где каждый поворот, каждая ниша были врезаны в память годами учёбы. Она мчалась, почти не ощущая под собой пола, будто её несло бурным потоком, а позади, невидимый, но ощутимый, пылал тот пронзительный кровавый взгляд, жёг спину, заставлял мышцы сжиматься в ожидании окрика, приказа остановиться.

Но она не остановилась. Слушала только себя — бешеный стук сердца, хриплое дыхание, шум крови в ушах. Беги. Прячься. Выживай.

Планировка школы не изменилась — и в этом была её единственная надежда. Лучия метнулась к стене с фальшивой панелью, нащупала едва заметный выступ, надавила. Ниша бесшумно скользнула в сторону, открывая узкий проход в тайный туннель. Она проскользнула внутрь, едва не задев плечами шершавые каменные стены, и тут же нащупала рычаг. Панель вернулась на место, погрузив её в спасительную тьму.

В туннеле было тихо. Слишком тихо. Только её собственное дыхание нарушало эту вязкую, густую тишину. Лучия прижалась спиной к стене, пытаясь унять дрожь. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так бешено — теперь в голове начали проступать первые робкие мысли.

Она глубоко вдохнула, пытаясь сосредоточиться. Паника отступала, уступая место холодной, почти ледяной ясности. Сначала — факты. Потом — план.

Лучия двинулась вперёд по туннелю, ориентируясь на едва уловимый свет в конце. Выход вёл к главному входу, где обычно вывешивали объявления, расписания, свежие газеты. Если там есть хоть что-то знакомое…

Она выскользнула из тайного прохода, почти сливаясь с тенью колонны. Взгляд метнулся к стойке с газетами. Руки дрожали, когда она схватила первый попавшийся номер. Глаза скользили по строкам — имена, события, даты. Всё чужое. Всё не то. Пока взгляд не зацепился за одно:

7 июня 1997 года.

Время будто остановилось. Воздух сгустился, стал тяжёлым, как свинец. Лучия медленно опустилась на корточки, прислонившись затылком к прохладной стене. Камень холодил кожу, но это было ничто по сравнению с ледяным ужасом, сковавшим изнутри.

Она перенеслась на тридцать лет в прошлое.

Страх уступил место шоку. Сознание опустело. Ни мыслей, ни эмоций — только гулкая пустота, в которой эхом отдавалось одно: «Это не сон».

Лучия никогда не была глупой. Информация усваивалась мгновенно. И теперь, осознав всё до конца, она поняла одну простую и горькую вещь: раньше она была в одиночестве, но всё же в своём мире, среди знакомых лиц и правил. Теперь же она — совершенно одна. В чужом времени, без союзников, без защиты, без малейшего представления, как вернуться назад.

Тишина вокруг стала оглушительной. Даже далёкие голоса студентов, смеющихся и спешащих на перерыв, звучали как из другого измерения. Она смотрела на них — молодых, беззаботных, живущих в мире, который ещё не знает ни её, ни её бед. И впервые за долгое время почувствовала не страх, а нечто другое — глубокую, всепоглощающую тоску.

Она была призраком в мире, которому не принадлежала.

2 Глава

«** декабря 2017 года»

Серое, безликое здание приюта «Луч надежды» встретило её унынием, въевшимся в самые стены. Оно стояло на отшибе, словно стыдясь своего вида: облупленная штукатурка, узкие окна с решётками, дверь, вечно скрипящая на проржавевших петлях. Даже в ясный день дом будто поглощал свет, превращая его в тусклую, бесцветную дымку.

Внутри царил особый, ни с чем не сравнимый запах — смесь сырости, прокисшей еды и дешёвого мыла. Полы, когда-то выкрашенные в унылый коричневый, давно вытерлись до белёсых проплешин. По коридорам гулял сквозняк, заставляя старые двери жалобно поскрипывать, а оконные стёкла — дребезжать при каждом порыве ветра.

Громкие, пронзительные крики и смех детей, казалось, были специально созданы, чтобы заглушить тихие всхлипывания, доносившиеся из укромных уголков — тех самых, где обретались настоящие изгои. В приюте существовала негласная иерархия: старшие заправляли младшими, «популярные» — отверженными. Лучия с самого начала оказалась в числе последних — слишком тихая, слишком задумчивая, слишком… другая.

Ей было куда спокойнее в полумраке заброшенного чулана, под скрип умирающих половиц, чем под оценивающими взглядами сверстников. Там, в своём тайном убежище, она могла читать потрёпанные книги, найденные на чердаке, или просто сидеть, прижавшись спиной к холодной стене, и слушать, как за окном шумит дождь. Тишина оставалась её единственной верной подругой — единственной, кто никогда не осуждал, не дразнил, не требовал быть такой, как все.

— Где эта белобрысая? — голос няньки, резкий и пронзительный, будто нож, разрезал уютную пелену безмолвия.

Лучия вздрогнула. Знакомый тон не сулил ничего хорошего. Она медленно выбралась из чулана, привычно втянув голову в плечи.

Няня стояла в конце коридора — высокая, костлявая, с лицом, будто высеченным из серого камня. Её серое платье с накрахмаленным белым воротничком казалось частью этого унылого интерьера. В руках она сжимала деревянную метлу, словно оружие, и взгляд её, холодный и колючий, уже пригвоздил девочку к месту.

— Опять прячешься? — процедила она, делая шаг навстречу. — Марш за мной. Директор ждёт.

Её жест — короткий, резкий взмах руки — не терпел возражений. Лучия молча последовала за ней, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок.

Они прошли через главный зал, где несколько детей играли в домино, бросая на Лучию косые взгляды. Затем — по узкому боковому коридору, мимо кладовок и прачечной, откуда доносился запах горячего крахмала. Наконец, няня остановилась перед массивной дубовой дверью с медной табличкой: «Директор И. В. Громов».

Лучия нерешительно переступила порог. За столом, кроме самого директора — сухопарого мужчины с пронзительными серыми глазами и тонкими, всегда поджатыми губами, — сидела незнакомая девушка.

И вид её поразил Лучию до глубины души.

Девушка была одета так, как никто в приюте и представить не мог. Длинное платье из тяжёлого, явно дорогого бархата глубокого изумрудного цвета было расшито у горловины прихотливым орнаментом золотыми нитями. Через плечо ниспадала шёлковая мантия, столь тонкая и лёгкая, что казалась почти невесомой. Она была застегнута на ряд мелких жемчужных пуговиц, каждая из которых мягко переливалась в свете лампы.

Её волосы, уложенные в сложную причёску, украшали тонкие серебряные нити, а на пальцах поблёскивали кольца с камнями, похожими на капли утренней росы. Даже воздух вокруг неё, казалось, был другим — чище, теплее, будто она принесла с собой кусочек иного мира.

Что ещё поразило Лучию — девушка совершенно не выглядела замёрзшей. В приюте вечно гуляли сквозняки, зимой батареи едва грели, а летом стены отсыревали. Но незнакомка словно не замечала этого: её кожа оставалась ровной и тёплой, а в глазах горел живой, заинтересованный огонь.

Лучия невольно сжала края своего выцветшего платья, чувствуя себя ещё более жалкой и неуместной в этой комнате, где всё — от полированной мебели до аромата дорогих духов — кричало о том, что она здесь чужая.

— Она единственная, кто подходит под ваше описание, — проговорил директор, беспокойно постукивая пальцами по столу. Его взгляд метался между Лучией и незнакомкой, будто он уже жалел о принятом решении. — Забирайте. И уходите.

— Благодарю вас, — мягко ответила незнакомка. Её движение было плавным, почти танцевальным: она протянула руку, и её длинные, изящные пальцы мягко сомкнулись на худенькой ладошке Лучии. В этом прикосновении не было ни брезгливости, ни осторожности — только спокойная уверенность.

— Погодите! — вдруг вскрикнул директор, отскакивая к стене. Нянька мгновенно оказалась рядом с ним, сжимая метлу так, что побелели костяшки пальцев. — Я же предупреждал вас об опасности прикосновений!

Метла в руках няньки снова была наставлена на девочку, как оружие. Лучия невольно сжалась, привычно втянув голову в плечи. В приюте её давно приучили: когда взрослые кричат — жди беды.

— С сегодняшнего дня, — голос незнакомки прозвучал тихо, но с невероятной силой, от которой даже воздух будто сгустился, — этой девочки здесь никогда не было.

Она легко взмахнула рукой. Из широкого рукава соскользнула палочка чёрного дерева — тёмная, как сама ночь, и в ту же секунду озарилась ярким, живым, почти огненным сиянием по краям. Директор и нянька замерли, а затем медленно, будто куклы с перерезанными нитями, осели на пол. Их взгляды затянулись молочной пеленой, головы беспомощно склонились набок.

Лучия стояла, не в силах пошевелиться. Она не понимала, что только что произошло, но в груди разгоралось странное чувство — не страх, а скорее изумлённое предвкушение.

Незнакомка вышла на улицу, сбросила капюшон, и ветер подхватил её огненно-рыжие кудри, играя в них лучами бледного зимнего солнца. Её глаза, цвета старого золота, сверкнули, а на губах играла улыбка, не скрывающая счастья.

— Запомни, дитя, — её голос звучал как колокольчик, чистый и звенящий, — Такие, как они, никогда не будут выше тебя. Стой на своём до конца, и твоё всегда будет с тобой. Ни один вендиго не посмеет отнять то, что по праву твоё.

— Вы говорите загадками, мисс… — робко начала Лучия, сжимая в кулаке край своего выцветшего платья.

— Я буду твоим наставником. Мы познакомимся поближе уже в школе. — Незнакомка на мгновение замолчала, её взгляд унёсся куда-то вдаль, будто она вела беседу не только с девочкой, а с кем-то невидимым, кто стоял за её плечом. — Моя сестра… она тоже часто остаётся одна.

Ветер усилился, взметнув подол её роскошного платья, и на мгновение Лучии показалось, что вокруг женщины мерцает едва уловимая аура — словно тысячи крошечных звёзд, танцующих в воздухе.

Но одна-единственная фраза, произнесённая ею на прощание, навсегда врезалась в память Лучии, как раскалённым железом:

— Твоё кольцо ещё найдёт тебя.

***

Сознание возвращалось к ней неспешно, как прилив, омывающий берег. Лучия медленно приподнялась на локтях, и шелковистая простыня соскользнула с ее плеч. Ее взгляд, еще мутный от сна, начал бродить по помещению, в котором она оказалась.

Комната была не просто большой; она была просторной, дышащей величием и тишиной. Высокий потолок тонул в полумраке, откуда спускалась хрустальная люстра, чьи бесчисленные подвески, словно застывшие слезы, ловили первые лучи утреннего солнца и дробили их на тысячи радужных бликов, танцующих по стенам. Сами стены были обиты шелком цвета бледного шампанского, а по их поверхности струились вытканные серебряной нитью гирлянды неувядающих лилий.

Повсюду стояла мебель из темного, благородного ореха, украшенная ажурной, словно кружевной, резьбой: изголовье кровати, похожее на портал в иной мир, туалетный столик с откидным зеркалом в перламутровой раме, утонченные кресла у камина. Воздух был напоен едва уловимыми ароматами — старинного дерева, пчелиного воска, которым натирали паркет, и легким, прохладным флером от огромной вазы с белыми розами, стоявшей на консоли.

И именно в этой умиротворяющей красоте, как нож, вонзилось воспоминание. Оно пришло не картинкой, а ощущением — ледяным комом в груди, сжимавшим дыхание. Она пыталась по крупицам собрать вчерашний день: паника, бегство, огненные глаза незнакомца, и наконец — спокойный голос и обещание безопасности. Но стресс, острый и цепкий, не желал отступать. Он не ушел, а лишь притаился, просочившись глубоко под кожу, в самые потаенные уголки ее существа, став тихим, навязчивым гулом на фоне аристократического спокойствия. Эта комната была роскошной клеткой, а ее прошлое — тенью, что не отставала ни на шаг. Лучия с содроганием в сердце вспоминала все.

Медлить было непозволительной роскошью. Школа магии — исполин из камня и заклинаний, веками хранивший тайны поколений — никогда не была для неё убежищем. Лишь ареной бесконечных испытаний, где каждый шаг требовал расчёта, а каждая ошибка могла стать последней.

Пока коридоры оглашались радостным гомоном, ликованием по поводу окончания экзаменов, сама судьба дарила ей краткий миг невидимости. Толпа, поглощённая собственным счастьем, не замечала чужестранки. Это был её шанс.

Её нынешний облик — словно уродливый рубец на безупречном теле прошлого — приковывал к себе взгляды, будто маяк в тёмную ночь. Укороченная мантия, вызывающе открывавшая руки и ноги, казалась не просто анахронизмом. В этом мире, застывшем в чопорных условностях эпохи, она становилась вызовом, криком дурного тона, нарушающим все правила приличия.

Лучия уже ловила на себе осуждающие взгляды студенток. Их шёпот, шипящий, как змеи, доносился из-за резных колонн. Их глаза, полные любопытства и брезгливости, скользили по ней, ощупывая каждый несоответствующий временам элемент её наряда. Она чувствовала эти взгляды кожей — как иглы, как невидимые пальцы, пытающиеся нащупать слабину.

Бежать? Спрятаться в лабиринте потайных ходов, что змеились в стенах подобно каменным артериям? Это было бы проще всего. Там, в объятиях вечной прохлады и пыли, можно было переждать бурю. В туннелях, где время словно остановилось, где эхо шагов растворялось в безмолвии, она могла найти временное убежище. Но тоннели, дарующие безопасность, были слепы и глухи. Они не шептали тайн, не хранили знаний. А ей была нужна именно информация — ключ, способный отпереть эту временную ловушку, вернуть её в свой мир или хотя бы объяснить, как она здесь оказалась. И этот ключ лежал там, где царила тишина, пахнущая старой бумагой и магией, — в библиотеке.

Лучия сжала кулаки, чувствуя, как в груди разгорается решимость. Она не позволит себе стать тенью в этом чужом времени. Не станет безмолвной гостьей, затерявшейся в прошлом. Перед ней расстилалась неизвестность. Но впервые за долгое время Лучия чувствовала: она на верном пути.

— Эх, сейчас бы щепотку магии… но придется выкручиваться и без заклинаний, — прошептала Лучия, исчезая в полумраке подсобки у главного входа.

Эту комнатку студенты в шутку называли «залом уединения» — парочки частенько скрывались здесь для тайных свиданий после вечерних прогулок. Но истинное ее предназначение было куда прозаичнее: здесь копилось немое свидетельство человеческой забывчивости, целое кладбище утерянных вещей.

Среди груды старых пергаментов, сломанных перьев и сумок Лучия с торжеством обнаружила чью-то черно-синюю мантию, достаточно длинную, чтобы прикрыть нескромную длину ее платья. Теперь она могла перемещаться по коридорам, не притягивая осуждающих взглядов, словно маков цвет.

Идея с библиотекой была железной. Кто в здравом уме отправится туда накануне каникул? Разве что горстка отъявленных книгочеев, которых можно пересчитать по пальцам одной руки. Да и где, как не в этих священных залах, под строгим надзором древней магии, можно было отыскать крупицы знаний о временных аномалиях? В ее положении библиотека была не просто вариантом — единственной соломинкой, за которую можно ухватиться.

Затянутое пылью и тишиной пространство библиотеки встретило ее безмолвием. Даже место за стойкой главного библиотекаря пустовало, что не могло не обнадеживать: поиски значительно упрощались. Поскольку Лучия сама не знала, что именно ищет, ей требовался помощник — самый понятливый из всех, что она знала. И что важнее всего — абсолютно безмолвный, ведь о его существовании вряд ли кому-то было известно.

Пробравшись между бесконечными стеллажами к самому дальнему ряду, Лучия остановилась у потрёпанного чёрного тома на третьей полке. Пальцы скользнули по корешку, ощущая рельефные следы времени — трещины в коже, едва заметные потёртости.

— Бисик, мне нужны книги.

Из-за обложки выпорхнуло крошечное существо — словно оживший светлячок. Его глаза-пуговицы излучали мягкий свет, от них расходились лучики-реснички, мерцающие при каждом движении. Несмотря на игрушечный вид, Бисик был сложным артефактом: обладал не только даром находить любую информацию, но и зачатками разума — порой до раздражающего. Он обожал сыпать малозначимыми фактами в самый неподходящий момент, превращая простой запрос в поток сведений, из которых лишь десятая часть оказывалась полезной. Жизни людей его не волновали, но как источник данных они невероятно занимали его практичный ум.

— Бисик найдёт всё! И даже больше! — прощебетал он своей неизменной, доведённой до автоматизма фразой.

Лучия сдержала улыбку. Этот тон — восторженный, деловитый — она помнила ещё с тех времён, когда заваливала Бисика запросами для эссе.

— Найди мне всё о путешествиях во времени. И принеси подшивки газет за этот год — особенно за последний месяц. Нужно как можно больше деталей.

Пуговицы-глазки Бисика удивлённо расширились. На мгновение Лучию накрыло волной ностальгии — вот так же он смотрел на неё во время учёбы, когда она просила невозможного. Но артефакт не подвёл.

С тихим шелестом на соседнем столе начали материализоваться стопки книг и газет. Их становилось всё больше — настолько, что пространство вокруг стола волшебным образом расширилось, появились ещё два стола, до краёв заваленные печатной продукцией. Бисик, словно опытный организатор, выбрал для работы её любимый уединённый уголок в самом конце зала — место, куда редко добирались даже самые упорные студенты.

Перед Лучией вырос не просто стол, а настоящий бумажный бастион, возведённый стараниями артефакта. Толстые фолианты с пожелтевшими страницами, свитки, перетянутые шёлковыми лентами, стопки газет с загнутыми углами — всё это громоздилось в хаотичном, но каким-то магическим образом устойчивом порядке.

Она с тоской оглядела эту груду. Масштаб предстоящей работы ошеломлял. Даже простая сортировка стопок требовала немалых усилий, а уж отыскать среди них крупицу истины — и вовсе казалось подвигом. Особенно когда подборка, мягко говоря, оставляла желать лучшего: половина книг оказалась трактатами по смежным темам — о временных аномалиях, парадоксах, магических циклах, газеты пестрели светскими хрониками, объявлениями о балах и репортажами о местных праздниках, несколько фолиантов были написаны на древних языках, требующих перевода.

Лучия глубоко вдохнула, ощущая запах старой бумаги и магии, пропитавший воздух. Это был её единственный шанс. И она не собиралась отступать.

— Начнём, — тихо сказала она, протягивая руку к первой стопке.

Но стоило ей быстро проглядеть материал, как она громко вздохнула.

— Бисик, — сдержанно вздохнула Лучия, проводя рукой по стопке книг, — и зачем ты натащил мне сказок? Неужели в этой великой библиотеке не нашлось ни одного серьёзного трактата, ни одного задокументированного случая, хоть отдалённо напоминающего мой запрос?

Светлячок, порхавший над бумажным хаосом, замер в воздухе, слегка покачиваясь на невидимых крыльях. Его пуговичные глаза-лучи сверкнули с обиженной важностью.

— Ранее в газете «Кристалл» описывались эксперименты с применением временных артефактов, — пропищал он деловито, словно зачитывая отчёт. — Всё изложено в номере восемьдесят шесть, что покоится в дальней стопке справа.

Лучия метнулась к указанному месту, будто ястреб, заметивший добычу. Пальцы дрожали, когда она выхватила пожелтевший лист. Бумага хрустела, рассыпаясь по краям, пока девушка торопливо пробегала глазами выцветшие строки.

— «Эксперимент века! Артефакторика не стоит на месте! — читала она вслух, и в голосе звучала робкая надежда. — Господа Тремаскины представили заинтересованной публике свой новый проект, позволяющий вернуться назад во времени на короткий срок… Задействованы желающие…»

Её голос, полный предвкушения, вдруг сорвался на фальцет:

— «…Отмена в связи с неизученными последствиями! В дальнейшем опыты запрещены!»

Газета, смятая в бессильной ярости, полетела на пол с глухим шлепком.

— Да чтоб тебя!

— Вещи, хранящиеся в библиотеке, являются нерушимым имуществом школы, поэтому… — начал Бисик назидательным тоном, явно готовясь прочесть лекцию о бережном обращении с печатными изданиями.

— Замолчи! — резко оборвала его Лучия, резко обернувшись. — Только отвлекаешь от мыслей.

Она замерла, глядя на разбросанные листы. В груди клокотала смесь разочарования и злости — такой знакомой, почти родной. Сколько раз она уже сталкивалась с закрытыми дверьми, с запретами, с «невозможно»?

Но следом пришла другая мысль — холодная, трезвая. Это не конец. Даже если Тремаскины потерпели неудачу, даже если их опыты запретили, это не значит, что пути назад нет. Это лишь означает, что нужно искать дальше.

Лучия медленно опустилась на стул, провела ладонью по лицу, стирая следы эмоций. Затем выпрямилась, собрала волю в кулак и потянулась к следующей стопке.

— Ладно, Бисик, — сказала она ровным голосом. — Давай продолжим. Есть ещё что-нибудь?

Светлячок на мгновение замер, будто оценивая её решимость, а затем весело вспыхнул:

— Есть! В архиве хранится дневник мага-исследователя Эйнара Вэя. Он проводил эксперименты с временными порталами в начале века. Правда, большая часть записей зашифрована…

— Принеси, — коротко бросила Лучия. — И найди всё, что связано с расшифровкой древних кодов.

Бисик радостно зачирикал и умчался между стеллажами, оставляя за собой едва заметный светящийся след. А Лучия, глядя ему вслед, тихо добавила:

— На этот раз я не отступлю.

С каждым прожитым в библиотеке часом хрупкая надежда таяла, словно свеча на сквозняке, пока не испарилась окончательно, оставив после себя лишь горстку пепла. Она переместилась в прошлое около полудня, но за высокими витражными окнами давно уже царила ночь, черная и безразличная. В отчаянии она перелистала даже сборники сказок, безумно надеясь обнаружить в них скрытый шифр, разгадку своей ситуации. Но это оказалось еще бессмысленнее, чем штудировать газетные заметки. Сказки оставались просто сказками — прекрасными, но лживыми.

Возможно, дело было в ее взгляде, отравленном знанием из будущего, но кроме изящного вымысла она не находила здесь ничего. Фактов и доказательств было катастрофически мало, зато сплетен о знатных родах — с избытком. Некоторых фамилий она даже узнала — это были предки ее одноклассников, тех самых, что так любили перемывать ей кости. Судя по тому, что она успела прочесть, их предки ничуть не отличались от потомков — такие же лицемерные и злоязычные.

— Это просто кошмар наяву, — прошептала Лучия, с силой растирая веки, словно пытаясь стереть наваждение вместе с усталостью. — Я просто сплю…

— Может, я помогу вам проснуться? — из густых теней между книжными стеллажами прозвучал спокойный, бархатный голос, наполненный неподдельной учтивостью.

Лучия резко вскочила, рука инстинктивно выбросилась вперёд, готовясь к обороне. Взор, острый от адреналина, впился в нарушителя её уединения.

Перед ней стоял высокий мужчина с плечами атлета, облачённый в безупречно сидящий строгий костюм и длинную мантию чернее полночного неба. Каждая деталь его одеяния говорила о безупречном вкусе и многовековых традициях рода. Серебро его волос оттеняло лицо, на котором время оставило свои мудрые следы, но на лбу, перекрывая морщины, сиял таинственный чёрный круг — знак, который она узнала бы из тысячи.

— Позвольте заверить вас, юная леди, что мои намерения чисты и лишены малейшей угрозы, — произнёс он с изысканной неторопливостью, словно каждое слово было драгоценным камнем в оправе вежливости. Его голос, тёплый и выдержанный, как старый коньяк, нёс в себе необъяснимое чувство покоя. — Я здесь лишь для того, чтобы предложить свою помощь, если вы сочтёте её приемлемой. — Мужчина медленно поднял руки, демонстрируя пустые ладони в жесте мира, исполненном древнего достоинства.

— Вы… из рода Голицыных? — выдохнула Лучия, и собственный голос показался ей доносившимся из какой-то далёкой скорлупы.

Искренняя, чуть удивлённая улыбка тронула его губы, осветив лицо мягким светом.

— Рад узнать, что вам знакомо имя моего предка… или потомка. Это добрый знак, свидетельствующий о вашей образованности и внимании к истории магического мира. — Он сделал плавный шаг навстречу, и свет лампы упал на его лицо, позволяя разглядеть пронзительный, мудрый взгляд, в котором читалась тысячелетняя мудрость рода.

— Вашу семью трудно не знать, — тихо произнесла Лучия. — Вы ведь единственный род, отмеченный самой Матерью-Магией.

— Благодарю за столь высокую оценку наследия моего рода, — склонил он голову в лёгком, исполненном достоинства поклоне. — Позвольте представиться официально: я — Глава Рода Голицыных, Клорис Геннадьевич. — Он совершил элегантное, почти незаметное движение рукой, и метка на его лбу вспыхнула мягким сапфировым сиянием, озарив пространство вокруг таинственным светом. — Сегодня нити судьбы сплелись в узел именно здесь, в стенах этой древней школы, заставив меня вернуться. И, судя по всему, именно к вам они меня и привели. — Его взгляд, исполненный безмятежной силы и глубокого уважения, мягко остановился на ней. — Осмелюсь спросить, как вам будет угодно, чтобы я к вам обращался? В нашем мире каждое имя несёт свой вес и значение.

— Лучия… — прошептала она и, спохватившись, повторила твёрже, обретая в звуках собственного имени опору: — Меня зовут Лучия.

— Прекрасное имя, — кивнул он с искренним одобрением. — Оно звучит как мелодия древних рун. Позвольте обращаться к вам «мисс Лучия», если вы не против? Это выражение уважения, принятое в кругах, где ценят традиции и благородство. Прошу, пойдемте со мной. Мой род сделает всё, что в его силах, чтобы помочь вам.

Именно так Лучия очутилась в поместье Голицыных — в месте, где время, казалось, текло по иным законам, где каждый камень дышал историей, а воздух был пропитан древними заклинаниями.

До этого мгновения ей было не до размышлений о крове над головой, горячей пище или простых радостях гигиены. Мысли были заняты лишь выживанием: она металась между реальностью и кошмаром, пытаясь ухватиться за хоть какую-то нить, способную вывести её из временной ловушки. Но теперь, переступив порог фамильного гнезда Голицыных, Лучия впервые за долгое время ощутила, как напряжение покидает тело.

Её провели в уютную спальню, убранную в мягких, приглушённых тонах — оттенки бархатного золота и глубокого изумруда создавали атмосферу покоя. Кровать с резными деревянными столбиками манила своим пуховым лоном, а тяжёлое одеяло из натурального шёлка и шерсти казалось воплощением забытой роскоши. Когда Лучия опустилась на простыни, сотканные, похоже, из самого облака, она почувствовала, как когтистая лапа опасности разжимается, а угроза растворяется в безопасной тишине этого дома.

Без знания истории этого рода довериться им было бы немыслимо. Но факты, как драгоценные камни в оправе легенд, говорили сами за себя. Голицыны были не просто одной из магических семей — их предки стояли у истоков становления магического мира, их имена были вплетены в саму ткань истории. Они не просто владели магией — они были её частью.

Не знать их могли лишь совершенно асоциальные личности, добровольно отрекшиеся от своего наследия. В каждом учебнике по истории магии встречались упоминания о Голицыных. Согласно древнему преданию, некогда был заключён вечный и взаимный договор, скреплённый не чернилами, а самой магией: «Семья служит Магии, Магия хранит Семью». Этот завет передавался из поколения в поколение, становясь не просто словами, а сутью их бытия.

Вечером того же дня Клорис Геннадьевич сказал ей то, над чем стоило бы задуматься очень основательно.

— Семья — это не только кровь, — произнёс он, глядя на пламя в камине, которое танцевало под его словами, словно подчиняясь невидимой мелодии. Его голос звучал как непреложная истина, выверенная веками. — Любой, кто приходит с открытым сердцем и добрыми намерениями, может рассчитывать на нашу помощь, если это служит во благо Магии. Но если Магия противится такому союзу… значит, наш долг — защитить её, чего бы это ни стоило.

Он повернулся к Лучии, и в его глазах она увидела не просто мудрость, но и что-то ещё — возможно, тень воспоминаний о тех, кто когда-то пришёл к ним с просьбой о помощи и нашёл её.

— Вы пришли не по своей воле, но это не делает ваш путь менее значимым, — продолжил он мягко, но твёрдо. — В этом доме вы найдёте кров, пищу и защиту. Но прежде всего — понимание. Мы разберёмся, как вы оказались здесь, и найдём путь назад. Или вперёд. Потому что иногда судьба приводит нас в прошлое не для того, чтобы вернуться, а чтобы начать заново.

Лучия молча кивнула, чувствуя, как в груди разгорается искра надежды. Впервые за долгое время она не была одна. Впервые она чувствовала, что есть место, где её готовы выслушать, понять и помочь — не из жалости, а из верности древнему завету, который Голицыны хранили веками.

Легкий утренний свет, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна, заливал Большую столовую теплым золотом. Лучию, немного смущенную и ощущающую себя незваным гостем в этой семейной идиллии, проводили в просторное помещение, где воздух был напоен ароматами свежеиспеченного хлеба, шоколада и дымка от камина. Масштабы комнаты, как и всего особняка, поражали. Школа, с ее казенными залами, холодным мрамором и безликими статуями, была монументом власти. Здесь же царила одухотворенная, живая роскошь. Каждый предмет — от резного буфета из темного дуба до изящной фарфоровой посуды — рассказывал историю. Стены украшали старинные фрески, изображавшие сцены охоты и пиров, их краски были чуть приглушены временем, но отреставрированы с величайшей бережностью. Однако это не был музей. В люстрах, стилизованных под подсвечники, мягко светились не пламена, а заключенные в стекло магические сферы. Серебряные ножи на столах были инкрустированы тончайшими рунами, едва заметно пульсирующими синим светом. Это был гармоничный и безупречный сплав веков, где древняя основа обрела новую жизнь благодаря современному магическому искусству.

За длинным столом, накрытым льняной скатертью с кружевными подзорами, собралась вся семья. Во главе, конечно же, восседал Клорис Геннадьевич, но его властная осанка смягчалась домашней обстановкой. Атмосфера была пропитана подлинной, ненатянутой теплотой. Его супруга, Валентина, женщина с мягкими, но умными глазами и седыми волосами, уложенными в изящную прическу, с материнской, почти инстинктивной заботой подкладывала мужу в тарелку тушеных овощей с розмарином.

— Ешь, дорогой, с утра нужно что-то посолиднее, чем твои документы, — тихо говорила она, и в ее голосе звучала нежность, отточенная годами.

Напротив сидел их сын Андрей — мужчина лет тридцати с небольшим, действительно, словно слепок с отца в молодости: те же выразительные черты, характерная метка на высоком лбу, глубокий взгляд. Когда он улыбался, отвечая на что-то жене, на его щеках появлялись те же ямочки, что и у мистера Клориса. Его супруга, молодая женщина с внимательным взглядом, нежно ухаживала за их маленьким сыном, который пытался дотянуться до ложки. Андрей же, в свою очередь, то подливал жене сока, то поправлял салфетку, и это движение было привычным и естественным.

Лучию усадили рядом с Андреем, и Валентина сразу же стала предлагать ей угощения: воздушные сырники с вишневым конфитюром, ветчину на домашнем хлебе, ароматный травяной чай. Неловкость начала рассеиваться под таким искренним радушием.

Но стоило Клорису Геннадьевичу, отхлебнув кофе, начать: «Ну что, насчет твоего дела, Лучия, я обдумал…» — как Валентина мягко, но не допускающе возражений положила руку ему на запястье.

— После завтрака, мой дорогой. Дайте всем, и нашему гостю в том числе, набраться сил в мире и спокойствии. Дела подождут.

Тон ее был таким же теплым, но в нем чувствовалась стальная воля хозяйки дома. И, к удивлению Лучии, этот семейный ритуал повторился чуть позже, когда Андрей, оживившись, начал говорить жене о только что найденных в архивах свитках по древней телепатии. Его супруга, улыбаясь, покачала головой:

— Андрюша, за столом мы говорим о магии, которую можно съесть. Например, о волшебстве этой абрикосовой пастилы. О свитках — потом.

В этом не было упрека, лишь общая для всей семьи договоренность ценить эти утренние минуты простого человеческого общения.

Когда Лучия, следуя школьному этикету, обратилась к Андрею «Андрей Геннадьевич», он рассмеялся — легкий, открытый смех.

— Пожалуйста, просто Андрей. Здесь, за этим столом, мы все просто люди. А отец — просто Клорис, когда мама не слышит, — он подмигнул, и старик фыркнул, но кивнул в знак согласия.

За трапезой Андрей оказался прекрасным собеседником — начитанным, остроумным, способным с одинаковой легкостью обсуждать последние магические теории и тонкости выращивания редких трав в оранжерее. Он казался воплощением открытости и домашнего уюта.

Однако все изменилось, когда после завтрака они втроем — мистер Клорис, Андрей и Лучия — прошли в кабинет. Дверь с тихим щелчком закрылась, отсекая мирную суету дома. И по мере того как отец начинал говорить о деле, лицо Андрея преображалось. Легкая улыбка исчезла, уступив место сосредоточенной серьезности. Его взгляд, еще недавно теплый и расслабленный, стал пронзительным, аналитическим, почти неотличимым от того испытующего взгляда, которым обладал мистер Клорис. В этой тишине, среди книг и магических артефактов, проступила его настоящая суть. Выяснилось, что Андрей не просто начитанный наследник — он возглавляет собственный успешный аналитический офис и является уважаемым ученым в области Ритуалистики, специализируясь на разложении и реконструкции сложных заклинательных форм. А сам Клорис Геннадьевич, к величайшему изумлению Лучии, оказался не просто влиятельным магом, а преподавателем ментальной магии в одних из самых престижных школ и институтов. Домашнее тепло и радушие были лишь одной гранью этой семьи. За порогом кабинета открывалась другая — мир интеллектуальной мощи, дисциплины ума и той самой «одухотворенной роскоши», которая заключалась не в интерьерах, а в силе и знаниях, что бережно хранились и приумножались за этими старинными стенами.

В полутени кабинета, где воздух был густ от запаха старого пергамента, воска и особой, почти осязаемой тишины, слова Клориса Геннадьевича обрели новый, глубокий смысл.

— Так вот что вы имели в виду, когда сказали, что вам пришлось вернуться в школу… — выдохнула Лучия, и ее шепот прозвучал как тихое озарение. Она вспомнила его вчерашние слова, сказанные у входа в школу, и теперь они сложились в цельную, пугающую картину.

— Именно так, — подтвердил Клорис, его пальцы мягко перебирали резной обрез толстого фолианта, лежавшего на столе. Его лицо в слабом свете настольной лампы казалось высеченным из камня. — Вчера, после завершения последнего экзамена, я наконец-то мог со спокойной душой отправиться домой. Но на полпути, уже у ворот особняка, меня остановило… не чувство. Скорее, физическое ощущение. Как будто невидимая, но невероятно прочная нить привязана к солнечному сплетению и тянет назад, к стенам академии. Это был зов. Не крик, а настойчивый, тревожный призыв, который исходил не от людей, а от самой ткани реальности. — Он на мгновение замолчал, глядя куда-то в пространство за стеной. — Только Книга Рода дала этому имя и направление. Она указала на вас. Магия взывала о помощи через вас. Такое… случалось лишь с моим дедом. И лишь по его зашифрованным, полустертым записям я смог составить общую, ужасающую картину происходящего.

— Вы появились в самый нужный момент, — призналась Лучия, и ее голос дрогнул. Она неосознанно сжала в ладонях складки своего простого платья, пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах. — Я уже… уже почти перестала бороться. Казалось, что все пути ведут в тупик или в пропасть.

— Да, вчера вы в общих чертах описали ситуацию, — плавно включился в разговор Андрей. Пока отец говорил, он с почти хирургической точностью разложил на свободной части стола несколько узких, потрепанных временем свитков. Их края были неровными, а кожаные завязки — потертыми до белизны. Его движения были лишены суеты, полны сосредоточенного уважения к древности. — Но сейчас, в этой комнате, под защитой семейных печатей, мне бы хотелось услышать все. Каждую мелочь, каждое смутное ощущение, каждую мысль, которая казалась незначительной. Твой случай… — он поднял на нее свой теперь уже совершенно недомашний, проникающий в самую суть взгляд, — он не вписывается ни в один известный нам протокол. Он выходит за все границы — академические, магические, этические. Подобного мы не встречали. А значит, первым шагом должно стать не лечение симптома, а поиск первопричины. Корня.

— Сложно выделить что-то конкретное… — Лучия опустила голову, уставившись на собственные бледные, сплетенные в тугой узел пальцы. Внутри нее поднялась буря. Вчерашний ужас, холодок страха, запах затхлости в заброшенном крыле — все это нахлынуло с новой силой, сковывая разум, заставляя воспоминания путаться и рассыпаться, как песок сквозь пальцы. — Я и сама многого не понимаю. Некоторые вещи прозвучат как полный, неисправимый бред. Как галлюцинации отчаяния.

— Лучия. — Голос Клориса прозвучал негромко, но с такой несокрушимой твердостью, что он, казалось, на мгновение рассеял туман в ее голове. В нем не было ни снисходительности, ни сомнения. Только уверенность гранита. — Тот самый зов, который привел меня к тебе, ясно дает понять одно: то, что с тобой происходит — отнюдь не бред. Это реальность, с которой столкнулась Магия. А значит, и мы сталкиваемся с ней лицом к лицу. Начни с самого начала. С того самого момента, когда все еще казалось обычным. Не торопись. А мы… мы будем слушать.

И она начала. Сначала робко, сбивчиво, подбирая слова. Потом, по мере того как поток воспоминаний прорывал плотину страха, все увереннее. Она говорила о первых, едва уловимых странностях — о тенях, которые двигались не так, о звуках, которых не должно было быть, о внезапных приступах леденящего озноба среди летнего дня. Она описала тихий, настойчивый шепот в стенах, который никто, кроме нее, не слышал. Паническое бегство в заброшенное крыло, которое не было случайным, а словно бы навязывалось извне. И наконец — встречу с тем безликим, всепоглощающим холодом, что пытался стереть самое ее существо.

Изложение заняло не так уж много времени, но для Лучии оно показалось вечностью. И когда последнее слово сорвалось с ее губ, из груди вырвался долгий, прерывистый, освобождающий выдох. Как будто она сбросила с плеч тяжкий, невидимый камень, который таскала одна.

Впервые за долгие месяцы отчуждения и страха она доверилась кому-то. Полностью. Без утайки и опасений быть осмеянной или сданной в Дом Призрения как «нестабильную». Эти двое мужчин, отец и сын, не перебили ее ни разу. Они не задавали уточняющих вопросов, не обменивались многозначительными взглядами. Они просто слушали. Их молчаливая, абсолютная внимательность была подобна целительному бальзаму. В ней была сила, которая не осуждала, а принимала. Которая признавала ее боль реальной.

Ситуация, безусловно, оставалась критической. Тень над ней не рассеялась. Но теперь она не была одна. Сам факт существования этих союзников, этих людей с проницательными глазами и тихой, непоколебимой уверенностью, окутал ее душу чем-то новым. Не безрассудной надеждой, а тонким, но невероятно прочным покровом спокойствия. Она еще не была в безопасности, но она была под защитой. И в этой разнице заключалась целая вселенная.

— Эмпирически в это поверить сложно, — Андрей откинулся на спинку кресла, и в его глазах отразился напряженный внутренний анализ. — Нам неизвестна сила, способная переместить целостный живой организм на столь значительный хронологический отрезок. Даже в теории.

— Даже если допустить, что перемещение было инициировано внешней силой, — подключился Клорис, складывая пальцы домиком, — для такого акта потребовались бы колоссальные энергозатраты, многочисленные жертвоприношения и сложнейший обряд. Твоя собственная магическая сердцевина должна была бы взбунтоваться против такого вмешательства и полностью истощиться. Однако ты функционировала весь день и спала в пределах физиологической нормы. Я мог бы предположить, что резервы нашего Рода стабилизировали тебя, но между нами нет даже намека на симбиотическую связь.

— Артефакт или ритуал отсутствуют как класс, — Андрей снова вскинул голову, вглядываясь в узоры на потолке, будто ища в них ответ. — Ты находилась в движении, в состоянии активности. Это… это противоречит всем известным принципам темпоральной механики! Ничего не сходится! Каким уровнем власти над временем нужно обладать, чтобы вбросить человека в его поток, не нарушив целостности временного континуума? Если наш мир не претерпел коллапса, значит, причинно-следственная цепь не повреждена. А это, в свою очередь, указывает на потенциально положительный исход.

— О каком исходе вы говорите? — удивилась девушка.

— Найдешь причину — вернешься в свою точку отсчета. Время циклично, оно стремится к замкнутости. Нужно лишь помочь ему сомкнуть кольцо, и ты окажешься там, где должна быть.

— Кольцо? — слово резануло по памяти, вызвав из глубин сознания эхо давней фразы, произнесенной ее наставницей.

— Что-то не так? — мгновенно сфокусировался на ней мистер Клорис, его взгляд стал острым и проницательным.

— Вся эта ситуация — сплошное «не так». Ни один из фундаментальных законов магии здесь не находит подтверждения. Это абсурд.

— Вся жизнь — абсурд, дорогая, — мягко парировал Клорис, — а мы в ней — лишь импровизирующие актеры.

Последующие недели ушли на интенсивные исследования. Лучия и мистер Клорис с утра до ночи не вылезали из семейной библиотеки, погруженные в древние фолианты и свитки. Лишь Валентина время от времени извлекала их из моря знаний, настаивая на перерыве для подкрепления сил. Андрей с той же одержимостью погрузился в тайну, и его жена, Василиса, регулярно забирала его с работы, видя его поглощенность. Он даже хотел взять отпуск, но заказы не позволяли ему полностью отстраниться.

Лучия, наблюдая за этой самоотдачей, с тревогой ожидала недовольства со стороны женской половины семьи. Однако однажды за ужином Валентина, поймав ее неуверенный взгляд, сама завела разговор:

— Магия — не игрушка. Если прозвучал ее зов, долг рода — ответить. Но это не означает, что можно пренебрегать базовыми потребностями. Вселенная не рухнет, если мы прервемся на обед! Мой муж — трудоголик, готовый работать до полного истощения, и в этом его долг. А мой долг — следить за его здоровьем!

— А мой долг — беречь силы мужа и сына, — тут же поддержала ее Василиса, появляясь рядом с подносом. — К тому же, Андрей последние полгода пребывал в творческом ступоре. Ему был необходим новый интеллектуальный вызов. Пусть и не такой экстремальный, но я в нем уверена.

Недели, наполненные упорным, методичным поиском, пролетели как один долгий, напряжённый день. Они оказались бесплодными. Всё, что удалось обнаружить в обширных архивах семьи, в точности повторяло пустые страницы школьной библиотеки: разрозненные сборники старинных легенд, пугающих сказок для посвящённых, и сухие отчёты об экспериментах, закончившихся катастрофой или ничем. Ни один текст не давал даже намёка на схожий феномен. Единственной зацепкой, откопанной Андреем в непроходимых дебрях ритуалистики, было упоминание о древнем обряде «Плетения Укоренённой Тени». Однако для его подготовки требовались годы поисков редчайших компонентов, а главное — не существовало ни единого задокументированного свидетельства его успешного применения. Это был слепой прыжок в пропасть, а не решение.

Тупик был абсолютным, и давление времени нарастало, как сгущающиеся перед грозой тучи. Именно в этот момент, когда отчаяние начало подбираться к порогу, Клорис Геннадьевич собрал их в кабинете для стратегического совета. Его лицо в этот вечер было особенно непроницаемым, а взгляд — отточенным, как клинок.

— Мы исчерпали путь следования за призраком в прошлом, — его голос, низкий и веский, рассекал тишину. — Независимо от того, что именно за сила привела тебя сюда, Лучия, ты не можешь вечно существовать в подвешенном состоянии, в вакууме между мирами. Тебе нужна основа. Точка опоры в этой реальности, в этом времени. Я предлагаю сменить тактику и встретить угрозу лицом к лицу. Мы возвращаемся в школу.

— Я полностью поддерживаю отца, — немедленно отозвался Андрей, его пальцы прижались к странице открытого манускрипта, будто чувствуя исходящий оттуда холод. — Эпицентр аномалии — там. Все следы, все «симптомы», как мы их назвали, сходятся в одном месте. Логика проста: если болезнь зародилась в определённом органе, именно там и следует искать её корень. Бегство ничего не решит.

Клорис медленно кивнул, и его взгляд, тяжёлый и неумолимый, остановился на Лучии.

— Но чтобы ступить на эту территорию не как жертва, не как беглянка, а как полноправный участник событий, тебе нужны сила и право. Силу мы дадим знаниями и подготовкой. А право… — Он сделал паузу, и воздух в кабинете словно сгустился, наполнившись значимостью момента. — Право тебе может дать только семья. Поэтому я, как глава рода, намерен предложить тебе, Лучия, войти под защиту и покровительство нашего Дома. Тебе необходима не просто поддержка союзников. Тебе нужен щит, на котором выбит наш герб, и кровь, которая будет звать тебя своей. Только имея такую точку опоры, ты сможешь не просто выжить, но и дать отпор.

3 Глава

Обряд проводили в ночь Литы, когда граница между мирами истончалась, а сама магия струилась в воздухе, подобно жидкому золоту, наполняя каждый жест, каждое слово невероятной силой. В этот волшебный час даже самые сложные ритуалы проходили легче, а их последствия для души и тела смягчались благословением древнего праздника.

Несколько раз Лучия робко пыталась возразить, что может обойтись и без этого таинства, но все её доводы разбивались о непоколебимую уверенность семьи.

— Твоя защита — это наш долг перед самой Магией, — произнес мистер Голицын, и его голос звучал с мощью горного потока. — Это не просьба, а необходимость.

— Но я не полноценная! — вырвалось у неё, наполненное давней болью. — Этим ритуалом я лишь навлеку на вас беды!

— Этот страх живёт лишь в твоей голове, дитя, — мягко, но твёрдо вмешалась Валентина. — Человек, лишённый магии, не смог бы пройти сквозь время. Да и обычный маг не сумел бы. Ты просто не видишь собственной силы.

— Меня никогда не допускали даже до малых ритуалов в школе! — вспыхнула Лучия. — Моя магия нестабильна! Все боялись её не просто так!

— Мы — не семья трусов, — заявила Валентина, уперев руки в бока, и в её осанке читалась многовековая гордость рода. — И не сравнивай нас с теми мелкими сошками.

— Мы понимаем твои страхи, — продолжил мистер Голицын, его взгляд был спокоен и глубок, как озеро в безветренную ночь. — Поэтому мы будем двигаться постепенно. Ты сама будешь контролировать процесс.

— Разве… разве такое возможно? — прошептала она.

— В ночь Литы возможно многое. Андрей, — он повернулся к сыну, — все гости и вечерний бал у Орлецких на тебе. Постепенно распространяй вести о нашем новом прибавлении.

Время текло, и вот уже полуночные звёзды зажглись на небе, словно серебряные искры на бархатном покрывале ночи. Несмотря на все опасения Лучии, ритуал проходил удивительно спокойно. Она лежала на прохладном каменном алтаре, украшенном резными рунами, и чувствовала, как вибрации магии пронизывают её насквозь — не грубо, а подобно мелодии, которую играют на струнах её души.

— Проводя этот обряд, — голос Клориса гремел в ночи, и каждое его слово отливало магическим серебром, — я скрепляю искреннюю клятву рода. Как мы будем защищать её, так и она, в ответ, будет чтить заветы Магии и учиться процветанию под нашей опекой.

Когда последние слова заклинания отзвучали, мистер Голицын протянул Лучии одну из семейных палочек — изящный жезл из тёмного дерева, в узорах которого виднелась основа из лунного камня. Девушка не решалась прикоснуться, опасаясь, что её внутренний хаос разрушит древний артефакт.

— Мы говорили о твоём страхе, — мягко сказал Клорис. — Я не прошу тебя творить заклинания. Просто прикоснись. Мы поймём, изменилось ли что-то внутри.

Лучия послушно коснулась пальцами гладкой древесины. Но, к всеобщему сожалению, никакого отклика, никакого знакомого направления магического потока она не ощутила. Палочка оставалась для неё просто куском дерева. Это был безмолвный, но однозначный вердикт.

Воля Магии оказалась неизменной: Лучии было суждено остаться без магии.

— Милочка моя, — голос Валентины прозвучал мягко, но с той неоспоримой убежденностью, что свойственна древним камням, — будь ты хоть трижды лишена дара, ты — ведьма, и этого у тебя не отнять. Сегодняшний обряд — лучшее тому доказательство. Чужих в нашем роду не бывает. — Она расставляла на столе расписные фаянсовые тарелки, от которых поднимался душистый пар, наполнявший комнату ароматом специй и трав. — А теперь — оба марш ужинать и спать. Ваша энергия сейчас — лишь бледное эхо ритуала, и оно растает, как утренний туман, в течение часа.

— Но вы тоже участвовали, — робко заметила Лучия. — Вам тоже нужен отдых.

— Всё успеется, дитя, — отмахнулась Валентина, и в ее улыбке была мудрость всех женщин их рода, знавших цену и времени, и терпению.

Позже, на третьем этаже поместья, в Зале Предков, Лучия остановилась у Семейного Древа. Его ветви, вырезанные из призрачного эбенового дерева, тянулись к сводчатому потолку, и на них мерцали сотни крошечных огоньков — жизней, переплетенных магией и кровью. И среди них — теперь и ее собственный свет. Он сиял чуть в стороне от главной россыпи, не сливаясь с ней, но и не теряясь в тени. Это означало, что она принята под защиту и покровительство, но не усыновлена кровью. Она была обязана хранить честь семьи, но на нее не ложилось бремя наследницы. Ее не могли использовать как пешку в брачных союзах, скрепляя дома, ибо ее связь с родом была магическим заветом, а не плотью.

И тогда начались испытания иного рода. Мистер Голицын отослал прошение о зачислении Лучии в школу, и ответ от директора пришел почти немедленно. Вместе с лаконичным письмом прибыли целые сундуки, набитые фолиантами, свитками и научными статьями. На озадаченный взгляд Лучии Клорис ответил с легкой улыбкой:

— Директор в свое время участвовал в создании одного весьма амбициозного темпорального артефакта. Я попросил его по старой дружбе поделиться наработками — в ознакомительных целях.

Именно эти пожелтевшие манускрипты и чертежи позволили им сдвинуться с мертвой точки. Не к разгадке, как вернуть ее обратно, но к пониманию самих законов, управляющих путешествием сквозь время.

— Мне кажется, — как-то вечером проронила Лучия, с тоской глядя на груду исписанных формулами пергаментов, — я уже создала столько парадоксов, что могла бы уничтожить пару вселенных.

— Не говори глупостей, — мягко, но твердо остановил ее Клорис. — За любое твое действие теперь отвечает семья. И мы не ощутили никаких пагубных влияний на ткань реальности. Напротив, — его глаза метнули искорку странного воодушевления, — у нас появился шанс доказать, что наш род — не просто древняя реликвия, но живой и необходимый оплот самой Магии.

Солнечные часы были отмерены строгими уроками этикета — музыкой хрустальных бокалов и сложной наукой светской беседы. Но с приходом сумерек начиналась её вторая жизнь. Когда поместье погружалось в сон, Лучия пробиралась в библиотеку, где в свете магических сфер её ждали груды фолиантов. Днём она училась держать спину и вилку, а ночью — читала тайные знаки и формулы, пытаясь разгадать загадку, что привела её в прошлое. Тени под глазами становились платой за это двойное существование, где изящные манеры дна сменялись ночными бдениями в погоне за истиной.

Месяц истек с быстротой летней молнии — не успела она запомнить оттенки закатов, как уже наступил Лагнасад, праздник первого урожая. Гости должны были начать прибывать сразу после полудня, и Лучия, следуя указаниям Валентины, помогала расставлять ритуальные наборы: плетеные корзины, наполненные молодыми кабачками и связками целебных трав, которые позже предстояло развезти наследнику рода.

Мистер Клорис, неподвижный и величавый, как страж древней клятвы, уже занял позицию у парадного входа в ожидании первых визитеров. Для Лучии этот день стал экзаменом — предстояло продемонстрировать всё, чему ее так старательно учили все эти недели. Поначалу всё шло гладко, но чем знатнее становились гости — лорды с холодными глазами, их надменные наследники — тем тяжелее становился воздух от их оценивающих, а порою и откровенно недобрых взглядов. Каждый раз, когда ей казалось, что она вот-вот споткнется о собственное смущение, рядом возникала спокойная фигура Клориса, незримым щитом ограждая ее от мира, где даже предложение стать наложницей могло прозвучать под маской светской любезности.

Изобилие, принесенное гостями, поражало воображение. Лучия не видела такого даже на главных городских фестивалях: ритуальные снопы пшеницы и ячменя, корзины с фруктами, от которых исходило ровное магическое сияние. Валентина, заметив ее изумление, тихо объяснила: всё это — дары земель, взлелеянных магией рода, ежегодный обмен, скрепляющий союзы. Эти дары природы были не просто едой — они становились основой для целебных зелий и ритуальных яств.

— Раз виднеется закат, значит, жди тыкву, — негромко произнес мистер Клорис, и словно по волшебству в дверях возник молодой человек. — Наш дом встречает наследника рода Вальтеров.

— Приветствую вас, профессор. Несу добро в ваш дом и вручаю Тыкву нашего рода.

Он появился на пороге подобно тени, внезапно и бесшумно, хотя все двери в поместье были распахнуты настежь в знак гостеприимства. Высокий, почти на голову выше большинства присутствующих, он казался воплощенным изыском и опасностью. Глубокий черный цвет его волос, уложенных с небрежной элегантностью, оттенял фарфоровую бледность кожи, а строгий покрой дорогого темно-синего камзола с серебряным шитьем подчеркивал атлетическую стать его плеч.

Но душу сжимало не это. Душу сжимали его глаза.

Два живых рубина, два расплавленных угля пылали на его лице с неестественной, гипнотической интенсивностью. Это был не просто необычный цвет — это была сама суть магии, застывшая в взоре. В них читалась насмешливая надменность знатного рода, чья история исчислялась веками, и холодная, изучающая проницательность хищника. Его взгляд, тяжелый и цепкий, скользил по залу, выхватывая детали, словно он не просто осматривался, а проводил безмолвную инвентаризацию всего и всех, оценивая и взвешивая.

Каждое его движение было отточено до автоматизма — легкий наклон головы, почтительный, но без тени подобострастия; изящный жест руки, вручающей ритуальную тыкву. Он источал аристократизм так же естественно, как дышал, но за этой безупречной оболочкой чувствовалась стальная воля и опасная сила. Когда его алые глаза на мгновение остановились на Лучии, она почувствовала физический жар, будто он не просто смотрел, а касался ее сознания, пытаясь прочесть самые потаенные мысли. Он был олицетворением древнего рода — могущественный, прекрасный и пугающе непостижимый.

Голос и внешность незнакомца болезненной молнией пронзили память Лучии, воскресив обрывки того первого дня в прошлом. Те самые алые глаза, что прожигали ее насквозь тогда, теперь холодно и оценивающе скользили по ней.

Мистер Клорис слегка кашлянул, и парень, не меняясь в лице, вынул из кармана алый шарик, положил его на пол и щелкнул пальцами. Тот мгновенно превратился в сочную тыкву размером до колена.

— Князь белобрысый сидит дома и над златом чахнет? Гоняет молодняк, пытаясь удержать торжество на своей голове? — спросил Клорис с легкой иронией.

— Моего дедушку ожидают дела в родовом поместье, профессор. Он просил напомнить о вашей договоренности и ожидает вас сегодня на общем сборе. И, конечно, надеется, что вы захватите артефакт.

— Что ж, я своих тоже отправил с гостинцами, — кивнул Клорис. — Оставил при себе лишь жену и свою ученицу.

— До нас уже дошли слухи о вашей подопечной, — улыбка наследника Вальтеров стала подобна лезвию, прикрытому сладкой маской подобострастия.

— Не соблаговолите ли открыть, какому же дому выпала честь получить ваше благословение и покровительство?

— Она сирота, — голос Клориса прозвучал ровно и бесстрастно, но Лучия краем глаза заметила, как он слегка выпрямился. — Мы исследуем её потенциал. Девушка способная.

— Ваше доброе слово, профессор, дорогого стоит, — ухмылка стала откровеннее.

Еще один взгляд тех багровых глаз, и Лучия ощутила, как по спине побежали ледяные мурашки.

— Прошу прощения, — тихо, но четко произнесла она, отступая в тень арок, — я отойду проверить заготовки к празднику.

Не обращая внимания на важного гостя, Лучия стремительной, но грациозной походкой направилась в гостиную, где царила оживлённая суета. Слуги сновали между столами, уставленными заготовленными дарами, но их явно не хватало, и многие из них не обладали достаточным магическим даром или образованием, чтобы справиться со сложными задачами.

Чтобы унять дрожь в руках, вызванную неприятной встречей, она ловко подхватила у растерянного слуги пучок листьев Чернохлопки — растения, из которого можно было приготовить целебный настой для укрепления иммунитета. Хотя создать его под силу было даже не самому искусному магу, требовалось соблюсти точные пропорции и действовать без лишних движений. По испуганному взгляду юноши стало ясно: запас отвара иссяк, а восполнить его было некому. Валентины поблизости не оказалось.

— Я не могу найти высушенную воду. Куда её убрали? — спросила Лучия, стараясь говорить спокойно.

— Настой готовила лично госпожа, но его не хватило. Воду поставили в зелёном кабинете, чтобы никто случайно не разлил.

— А где сейчас Валентина?

— Госпожа контролирует поставки во внутреннем дворе.

— Я займусь приготовлением настоя. Принесите всё, что нужно, в рабочую комнату. Если чего-то не хватает — доложите.

Возможность удалиться представилась как нельзя кстати. Работы было достаточно, и Лучия чувствовала в себе силы с ней справиться. Её знаний и умений хватало, чтобы действовать уверенно.

Комната для зельеварения была обустроена безупречно, затмевая и школьную лабораторию, и её прежнее скромное убежище. Каждый сосуд, каждая склянка занимали своё место, создавая безмолвную симфонию порядка и готовности. Лучия без труда находила нужные ингредиенты на полках массивного резного шкафа — её движения были точными и выверенными, без тени сомнений или суеты.

Отстранившись от праздничной суеты, Лучия растворилась в полумраке зельеварни — святилища, где воздух трепетал от магии. Хрустальные реторты мерцали в свете плавающих сфер, а ароматы сушеных трав и эфирных масел витали в пространстве, словно призрачные мелодии.

Она погрузилась в ритуал, доведенный до совершенства: керамический чайник, нагретый до идеальных восьмидесяти пяти градусов — не кипяток, калечащий эфиры, а температура, заставляющая растения раскрыться. Щепотка Чернохлопки, чьи листья мерцали лунной белизной, и горсть Зверобоя с золотистыми соцветиями, встретившись с водой, начали отдавать ей свою силу, окрашивая жидкость в густой рубиновый оттенок.

Пока настой насыщался, его терпкий аромат медленно заполнял пространство. Лучия, не теряя темпа, перелила состав в медный котел, задав жидкости вихревое движение серебряной лопаткой. Когда огонь погас, настой начал «созревать» — завершать экстракцию под действием пробужденных сил трав.

— Так, и где же ты? — прошептала она, скользя взглядом по полкам. Взгляд остановился на маленькой склянке с лепестками гвоздики, мерцающими как застывшие звезды.

Ловким движением руки Лучия сняла крышку с миниатюрного сосуда из матового хрусталя. Истинный секрет заключался не в самом ингредиенте, а в магическом моменте его внесения. Она замерла в ожидании, внимательно следя за тончайшими паровыми завитками, что струились над поверхностью зелья, словно фантомные серебряные нити. В её сознании чётко вырисовывалась невидимая стрелка термометра, и как только она достигла нужной отметки, пальцы Лучии вновь обхватили ручку лопатки.

Её движения были не просто механическими круговыми помешиваниями. С каждым витком она резко меняла направление, создавая внутри медного котла сложнейшую динамику встречных потоков. Магическая энергия сгущалась в воздухе, и на десятом, решающем «перекрёстном» витке, когда структура жидкости обрела идеальную однородность и заиграла глубоким рубиновым свечением, её пальцы раскрылись, выпуская в зелье несколько гроздьев гвоздики.

Бутоны, коснувшись поверхности, начали преображаться на глазах. Они раскрывались не в обжигающем кипятке, а в тёплой, густой магии настоя, отдавая ему не жгучую остроту, а тонкие, бархатистые нотки, которые должны были изящно вплестись в основной букет, а не грубо перебить его.

Она была настолько поглощена этим алхимическим таинством, что совершенно не заметила постороннего присутствия, пока почти бесшумный шорох подошв о каменный пол не заставил её вздрогнуть и очнуться от творческого транса.

— Если вам требуется зелье, предоставьте ингредиенты сразу, — бросила она в пространство, не оборачиваясь, стараясь скрыть дрожь в голосе под маской холодности. — Не стоит тратить моё время на пустые визиты.

За её спиной раздался мягкий смех, от которого по коже побежали мурашки.

— Впервые вижу столь… нетривиальную интерпретацию этого рецепта, — прозвучал низкий голос, и Лучия почувствовала, как воздух вокруг сгустился от магии. Виктор Вальтер стоял так близко, что его дыхание коснулось её затылка.

— Мне встречался вариант соединения Чернохлопки с клюквенным пюре для смягчения вкуса, но гвоздика… Интересный ход. Она, бесспорно, усиливает противовоспалительный эффект. Но разве тонизирующая основа Чернохлопки не подавит её свойства?

Лучия застыла, ощущая, как её руки слегка дрожат. Она медленно повернулась и встретилась взглядом с его алыми глазами, которые давили своей яркостью в полумраке комнаты. Виктор, не смущаясь, провёл пальцем по ободку котла, и там, где коснулась его кожа, остался серебристый след.

— Гвоздика не даст расслабляющий эффект в данном аспектоне, — парировала она, стараясь говорить ровно. — Их магические пути не пересекаются.

— Тогда в чём её смысл? — он наклонился ближе, и его палец коснулся её запястья, оставив на коже лёгкое жжение. — Просто для аромата?

Лучия выпрямилась, чувствуя, как закипает гнев — и не только он.

— Гвоздика нейтрализует неприятные запахи, — её голос приобрёл стальные нотки. — А послевкусие Чернохлопки, как известно, напоминает прогорклую полынь. Я добавила её не для силы, а для эстетики. Чтобы лекарство не было наказанием.

Уголки его губ дрогнули в улыбке.

— Упор на косметику аспектона… — он провёл рукой по воздуху, и частицы магии вокруг них вспыхнули золотыми искрами. — Оставляя терапевтическую основу нетронутой. Изысканно. Как и его создательница.

Внезапно дверь распахнулась. На пороге стоял мистер Клорис, её взгляд метнулся от сгустка магической энергии к их близко стоящим фигурам. Он явно не понимал, как сюда забрел этот молодой человек. В руках он держал коробку, зафиксированную магической защитой и двумя цепями.

Виктор отступил на шаг с лёгкой, почти театральной грацией.

— Намеревался подождать в гостиной, но слуги любезно указали мне путь сюда, — его голос струился, как тёплый мёд, прикрывая мгновенное напряжение. Он легко подошёл к столу и взял небольшую лакированную шкатулку с инкрустацией. — Благодарю за посылку, сэр. А ваша протеже, — его алые глаза снова скользнули по Лучии, — действительно необычайно способна. Жаль, что не могу остаться дольше — семья требует моего присутствия.

Он снова приблизился к Лучии. Воздух снова сгустился.

— Буду с нетерпением ждать нашей следующей встречи, Лучия, — произнёс он, и его губы коснулись её руки в почтительном, но затянувшемся поцелуе. От его прикосновения по коже побежали искры, а в воздухе вспыхнули и погасли крошечные золотистые частицы магии. Прежде чем она успела что-то сказать, он уже исчезал в дверном проёме, оставив после себя лишь тонкий шлейф дорогих духов и ощущение неразрешённого напряжения.

Лучия не сразу смогла пошевелиться, всё ещё чувствуя на своей коже жгучее прикосновение его губ и магнетическую силу его взгляда.

— Поделишься, что тебя тревожит? — тихо спросил Клорис, подходя ближе. Его взгляд был полон заботы и понимания.

— Виктор Вальтер… — голос Лучии дрогнул. — В моём времени он — и надежда, и угроза одновременно. Многие ему поклоняются, но столько же его ненавидят.

— Сейчас он мой ученик и одна из самых ярких звёзд в мире магии, особенно в Артефакторике, — задумчиво проговорил Клорис, глядя в пустой дверной проём. — Полагаю, через три года он сможет получить статус подмастерья. — Он знал Виктора с детства, учил его, видел в нём лидера, тихо помогающего другим студентам. Информация от Лучии не укладывалась в эту картину, но он понимал: душа каждого — это тёмный лес.

— Я не помню, чтобы в истории упоминалась его работа в Артефакторике, — прошептала Лучия. — Только политика… и война, которая уничтожила всех, кто был ему неугоден.

Мистер Клорис ещё раз посмотрел в ту сторону, где исчез Виктор Вальтер. В его глазах читалась работа сложной мыслительной машины.

— Готовься к школе как к войне, — наконец сказал он твёрдо. — Нашу семью теперь будут изучать под лупой, особенно тебя. После праздника начнутся сплетни и расспросы. Но запомни: ты под защитой рода Голицыных. Приходи ко мне, и я всегда укажу верное направление.

4 Глава

Идеально отглаженная форма, каждая складка на мантии, лежащая строго в соответствии с неписаными правилами этого времени — всё это далось ей ценой немалых нервов. Лучия мысленно репетировала каждое движение, каждый жест, стремясь раствориться в толпе студентов, стать своей в чужом времени. Пропасть между её представлениями о мире и реалиями этого века ощущалась во всём. Пришлось провести немало часов над старыми учебниками, выписывая непривычные термины и концепции, отмечая, как со временем знания были «оптимизированы» — урезаны до скелета, тогда как здесь царила избыточная, почти поэтичная детализация, способная увлечь лишь истинного ценителя. И, как и опасалась её сердце, преподаватели неизменно спрашивали именно то, что было безжалостно вырезано в будущем.

Перед самым отъездом Валентина, поправляя складки её мантии, сказала с тёплой, но твёрдой улыбкой:

— Держись в тени, изучай обстановку с умом. Мы решим эту проблему вместе.

Лучия старалась быть невидимой. Каждый её шаг по знакомым, но теперь чуждым коридорам альма-матер отдавался в душе глухой болью. Школа, некогда казавшаяся монументом знания и порядка, теперь была для неё местом изгнания и страха. Седой камень стен, отполированный поколениями учеников, холодно поблёскивал в утреннем свете; гулкие своды залов, обычно наполненные эхом шагов и смеха, давили на неё зловещей, настороженной тишиной. Даже воздух пахнул иначе — не воском, мелом и юностью, а пылью забвения и притаившейся угрозой. Она шла за мистером Клорисом, стараясь ступать бесшумно, вжаться в его спокойную, уверенную тень, будто его одно присутствие могло оградить её от немого осуждения этих стен.

Мистер Клорис, казалось, чувствовал каждый её содрогающийся вздох. Он не оборачивался и не говорил пустых слов утешения. Его поддержка была иной — нерушимой и ненавязчивой. Он лишь слегка замедлял шаг, когда она отставала, и его осанка — прямая, как клинок, — сама по себе рассекала пространство, словно прокладывая для неё безопасный коридор в этом враждебном мире. Иногда он одним скупым жестом указывал на боковую дверь или поворот, предлагая менее людный путь. Это безмолвное понимание, это твёрдое, молчаливое плечо рядом было якорем, не позволявшим страху полностью унести её в омут паники.

Бесшумно пройдя через осенний парк, где листья уже начинали желтеть, неслышно заняв указанное им место в задних рядах переполненной столовой в ожидании церемонии начала учебного года, Лучия позволила себе сжаться в комочек и просто переждать. Она надеялась раствориться в толпе, стать частью пейзажа. Кто же знал, что к ней, этой живой тени, так же бесшумно и неотвратимо подкрадётся целая компания сверстников, разрушая её хрупкое укрытие одним лишь своим любопытствующим присутствием.

Молодой человек с безупречными манерами галантно поклонился и занял место справа от неё — молчаливый, но недвусмысленный сигнал для остальных. Всё в их поведении было выверено до мельчайших деталей. Лучия сразу распознала аристократическую выучку и тот особый язык — лёгкие, почти незаметные жесты, которые, благодаря урокам Валентины, она теперь читала как открытую книгу. Взгляд, направленный в определённую сторону, едва заметное движение пером, небрежное поворачивание кольца на пальце — всё это было частью сложного кода.

Аристократы жаждали двух вещей — информации и зрелища. И первым в бой ринулся Аверин Григорий, которого было невозможно не узнать. Его ярко-пепельные волосы, струящиеся по плечам, и изящно заострённые кончики ушей были живым наследием древнего союза, заключённого его предком с эльфийским родом. Сама семья хранила молчание относительно деталей, и эльфы, известные своей скрытностью, охотно поддерживали эту тайну. Но дарованная потомкам необыкновенная одарённость говорила сама за себя, превращая секрет в открытый, но оттого не менее впечатляющий, факт. Подобное случалось так редко, что его род по праву считался уникальным.

— О вас, миледи, в воздухе витает столько сплетен, что, уверен, вы купаетесь в лучах славы «Единственной и неповторимой ученицы самого профессора Голицына»! — Его улыбка была ослепительной, но за её блеском сквозил холодный, отточенный расчёт. Чувствовалась та самая эльфийская надменность, облачённая в маску дружелюбия.

— Быть единственной ученицей столь почтенного мастера — и впрямь великая удача, — парировала Лучия с лёгкой, почти невесомой улыбкой, — Особенно когда она сама падает в руки по щелчку пальцев. — Она позволила себе сделать небольшую паузу, давая намёку достичь цели. — Жаль только, что до сих пор находятся нескромные личности, докучающие мистеру Клорису своими скромными достижениями. — Это был точный, прицельный выстрел в самую больную точку.

Григорий не первый год безуспешно пытался попасть в подмастерья к Голицыну. Врагов, как учили её уроки этикета, следует держать близко, и их слабости нужно изучить раньше, чем они изучат твои.

Ни один мускул не дрогнул на безупречном лице Аверина. Терпение и самообладание, взращённые с пелёнок, не подвели его. Он лишь чуть шире улыбнулся, словно приняв ядовитый комплимент за изысканное угощение.

— Вы и вправду талантливая девушка, — произнес Аверин, и его слова повисли в воздухе, словно душистый дымок от благовоний. Лезвие ножа в его руке сверкнуло, описав изящную дугу, прежде чем он бесшумно опустил его на льняную салфетку. Движением, отточенным до автоматизма, он поменял их тарелки местами. На её теперь лежало идеально нарезанное мясо, тонкие ломтики, уложенные с почти хирургической точностью.

Лучия сжала пальцы под столом, чувствуя, как нарастает напряжение. Она так старалась сконцентрироваться на паутине светской беседы, что пропустила момент, когда слуги расставили новые блюда. Со стороны их стол мог показаться оазисом изысканной учтивости, но под тонким слоем позолоты клокотала буря. Эта компания была пестрой — каждый из собравшихся жаждал урвать свой кусок влияния, которое сулила близость к Голицыным. Саму Лучию они воспринимали как досадную помеху, слабое звено. Сирота, случайная находка профессора — их предрассудки мешали разглядеть нечто большее. Они были стаей гиен в овечьих шкурах, жаждущих пира, но боящихся подавиться.

Внезапно тишину разорвало резкое цоканье. Позади Аверина сидел парень. Его чёлка скрывала взгляд, но не могла скрыть скрещенных на груди рук и позы, полной презрительного отстранения. Узнать его не составляло труда — черты лица, отпечатавшиеся в её памяти за годы учёбы, почти не изменились. Сыграла свою роль многовековая особенность рода, консервирующая облик.

Сердце Лучии сжалось. Орлецкий Веласко. Предок человека из её кошмаров. Долгие часы, потраченные на изучение его слабостей, когда-то позволили ей выжить в общежитии, отстрочить унижения. И сейчас, поймав его оценивающий взгляд, она поняла — что бы она ни сделала, кем бы ни была, она никогда не угодит этому человеку. Ненависть между ними была вневременной, передающейся по крови, и в этой школе Орлецких было пугающе много. Единственной её надеждой оставался мистер Клорис, чей авторитет мог охладить любой пыл.

Но даже этот ледяной, недоверчивый взгляд был приятнее, чем тот, что она чувствовала на себе с другого конца стола. Сын семьи Вальтеров не сводил с неё своих алых глаз. В них читалась не просто любознательность, а холодный, методичный интерес охотника, который не станет торопиться с вопросами. Он будет выуживать информацию исподволь, теми самыми способами, о которых в её времени ходили легенды и мрачные байки. Должна была бы охватить паника, но Лучия помнила — сейчас он всего лишь студент. До главных событий ещё как минимум год. И она провела не один час, готовясь к этой встрече, оттачивая мастерство сдерживать эмоции за бесстрашной маской.

— Интересно, какими же достижениями удивляют воробушки орлов? — раздался вдруг сладкий, словно патока, голос с другого конца стола.

Лучия узнала её мгновенно — будто призрак из другого измерения, та самая девушка, что столкнулась с ней в роковой первый день в этом времени. Видимо, род Гориных, подобно могущественным Орлецким, свято блюл кровные традиции и приумножал магическую силу, ибо спустя десятилетия их потомки выглядели поразительно идентично.

Прямо сейчас на неё смотрела Александра Горина — те же острые, будто высеченные из мрамора скулы, тот же пронзительный, будто буравящий душу взгляд. Лишь стрижка отличалась: в эту эпоху, когда длинные, ниспадающие водопадом волосы считались непререкаемым эталоном аристократической красоты, её короткое каре выглядело дерзким вызовом, сознательным нарушением негласных правил.

Её семья держала монополию на торговлю редчайшими ингредиентами для зелий, что, вероятно, и сближало их с Орлецкими, чьи лаборатории славились на весь магический мир. Странно, что их союз никогда не скреплялся браком — видимо, амбиции и жажда власти у обоих родов были слишком велики даже для такого стратегического союза. Каждый из них, вероятно, видел себя венцом творения, не желая уступать другому даже в мелочах.

— Интересно, а какими же достижениями удивляют на помолвках? — парировала Лучия, её голос прозвучал тихо, но отточено, будто лезвие, покрытое бархатом.

Семейство Гориных давно вело отчаянную охоту на жениха для Александры — охота, превратившаяся в своеобразную светскую легенду. Каждая новая помолвка становилась грядущим триумфом, но неизменно оборачивалась казусом, достойным пера сатирика. Кандидаты подбирались тщательнее, чем ингредиенты для эликсира бессмертия: старшие сыновья знатных родов, перспективные маги с блестящим будущим, даже отпрыск старинного эльфийского рода, чье терпение считалось безграничным. Но стоило официальным объявлениям разойтись по светским хроникам, как случалось нечто фатально-абсурдное.

На помолвке с бароном фон Хагеном роскошный торт-замок, подчиняясь таинственной воле, внезапно ожил и с криком «Не отдам дочь!» укатился в сад, заляпав кремом парадные мантии половины гостей. С наследником торговой империи Альбанези Александра, демонстрируя фамильные познания в зельеварении, случайно превратила обручальное кольцо в прыгающего ртутного жабенка, который тут же ускакал в пруд. А многообещающий дуэльянт-виртуоз, граф д'Энри, бежал с церемонии после того, как фамильная тиара невесты внезапно заросла ядовитым плющом, прошипевшим ему на ухо откровенно оскорбительные стихи на латыни.

Слухи множились. Шептались, что сама Магия отвергает эти союзы. Шутили, что над домом Гориных тяготеет проклятие «Вечной невесты». Сама Александра после четвертого фиаско будто нашла в этой ситуации особый, горький шик. Её язвительность оттачивалась, а короткая стрижка стала не просто вызовом, а символом её независящего от брачных уз статуса. Она стала арбитром моды и ядовитым критиком, а её неудачные помолвки — темой для бесконечных сплетен и скрытых вздохов облегчения от менее удачливых соперниц, чьи женихи оставались целы и невредимы.

— Ах, ты! — Горина вспыхнула, но её тут же остановили.

— Не стоит, — раздался новый голос, сладкий и ядовитый одновременно. — Данная девушка никогда не сможет постичь основы этикета и стать истинной леди. Иначе бы знала, что не имеет права даже поднять на нас глаза. Но мы ведь поможем ей… подтянуть знания.

В дальнем углу стола, словно изящная фарфоровая куколка, затерянная среди массивной дубовой мебели, сидела девушка. Была она столь миниатюрна и хрупка, что казалось, первый же порыв ветра, ворвавшийся в зал, унесет ее прочь. Прозрачная, почти эфемерная блондинистая красота ее — фарфоровая кожа, тонкие черты личика, светлые ресницы — создавала обманчивое впечатление невинности и беззащитности. Но это впечатление мгновенно разбивалось в прах, стоило лишь встретиться с ее взглядом. Сейчас ее миловидное личико, обычно, наверное, украшенное робкой улыбкой, было искажено гримасой такой откровенной, почти животной ненависти, что становилось не по себе. Все ее хрупкое тело будто сжалось в тугой, ядовитый комок.

Причина этой метаморфозы стала ясна Лучии мгновенно. Она проследила за направлением взгляда девушки и увидела, как тот, полный трепетного обожания и безысходной тоски, прилип к высокой, статной фигуре Виктора Вальтера. Это была не просто симпатия или увлечение — это была всепоглощающая, давняя и, судя по всему, безответная страсть. Ревность, зеленая и едкая, пожирала ее изнутри, выжигая всю ту милую наивность, что, вероятно, была ей свойственна обычно.

И в этом кипящем котле чужих эмоций Лучия, сама того не желая, стала невольной искрой. Сам факт ее присутствия рядом с Вальтером, его пристальное, заинтересованное внимание к новой ученице Голицына — все это было для миниатюрной блондинки каплей яда. И Лучия, поймав на себе этот испепеляющий взгляд, с холодной ясностью осознала: пламя уже разгорелось, и теперь нужно лишь решить, как его использовать.

— Посещайте свои занятия самостоятельно, мисс Гринальди, — произнесла она, намеренно делая ударение на фамилии. — У меня есть наставник, и он уже сделал всё для моего будущего. — Лучия изящным движением откинула прядь волос, демонстрируя на мизинце изящное кольцо с фамильным гербом Голицыных — знак покровительства и принадлежности к роду.

Сдержать удивление не смог даже Аверин. Его брови взметнулись вверх. Факт того, что древний и могущественный род Голицыных, уже имеющий наследников, связал себя с неизвестной сиротой, был ошеломляющим. Это меняло всё. Теперь на Лучию смотрели иначе — не как на случайную находку профессора, а как на человека, чей статус и потенциал только что взлетели до небес. Воздух за столом сгустился, наполнившись новыми вопросами и переоценкой всех прежних планов.

Тишину, тягучую и напряженную, будто туго натянутую струну, внезапно разорвало стремительное появление двух фигур в дверном проеме. Лучия невольно замерла, ощутив легкий укол изумления — ей еще ни разу не доводилось видеть близнецов. В магическом мире их появление считалось величайшей редкостью, почти чудом, ибо матери приходилось на протяжении всей беременности поддерживать не только собственную магию, но и жизненные силы двух формирующихся магов, а сами роды часто становились смертельным испытанием.

Их внешность была поразительной и необычной. Оба были высоки и строены, с чертами, высеченными будто из мрамора — острый подбородок, высокие скулы, насмешливо изогнутые брови. Их волосы были цвета воронова крыла, густые и блестящие, но именно здесь таилось главное их отличие. У одного, стоящего слева, левый висок украшала огненно-алая прядь, резко контрастирующая с угольной чернотой остальных волос. У его брата-близнеца, зеркально отражавшего его позу справа, такая же алая молния выбегала из-за правого виска. Это был не просто каприз моды, а их магическая визитная карточка, позволявшая все же различать их.

— К первому дню все готово! — провозгласил первый, и в его голосе звенел подобный стали восторг.

— Шоу будет потрясающим! — подхватил второй, и его улыбка была столь же ослепительной и столь же лишенной тепла.

Они стояли, почти касаясь друг друга плечами, и их синхронные движения были жутковатыми в своей совершенной гармонии. Оба потирали руки с одним и тем же нетерпеливым, жадным предвкушением. В их глазах, таких же темных и блестящих, плясали одинаковые искорки предстоящего хаоса. Они не просто предвкушали пакость — они уже смаковали ее, как гурманы смакуют редкое вино, наслаждаясь каждой секундой ожидания и мысленно представляя себе тот переполох, который они готовились учинить. Казалось, сама воздух вокруг них начинал вибрировать от сдерживаемой магической энергии, готовой вырваться наружу в самом зрелищном и непредсказуемом представлении.

Внезапно, словно подчиняясь незримому приказу, её тревожные мысли начали таять, рассеиваясь, как дым под порывом ветра. В голове воцарилась неестественная, насильственная ясность — явно сработал какой-то артефакт, призванный утихомирить разгоряченную аудиторию и приковать всеобщее внимание к сцене.

В наступившей тишине на возвышение, спотыкаясь о собственные ноги и край мантии, неуверенно взошел мужчина. Он оказался директором школы. Его фигура казалась съежившийся, плечи были напряжены, а пальцы беспокойно перебирали край пергамента с речью. Само выступление было коротким, сжатым до неузнаваемости, и он постоянно перебивал сам себя, запинался и заикался, отчего казалось, будто каждое слово даётся ему с невероятным усилием. Нервозность исходила от него почти осязаемыми волнами.

Лучия с недоумением перевела взгляд на других преподавателей, выстроившихся у подножия сцены. Среди них были сильные, харизматичные маги, чьи имена и заслуги говорили сами за себя. Мысли отказывались складываться в логичную картину: как человек, с трудом связывающий два предложения, мог возглавить такое учреждение? Среди почтенной коллегии наверняка были куда более достойные кандидаты — те, кто умеет не только владеть магией, но и словом.

Она пристальнее всмотрелась в директора, пытаясь найти в его чертах хоть что-то знакомое, хоть намёк на принадлежность к известному магическому роду. Но её память не выдавала ни единой зацепки. Он был словно пустое место в её знаниях, «человек ниоткуда». Это открытие заставило насторожиться. «Надо будет обязательно обсудить это с мистером Клорисом при первой же встрече», — промелькнуло у неё в голове.

Едва последнее, скомканное слово сорвалось с губ директора, как в зале засуетились старосты. Они, словно пастухи, принялись собирать стайку первокурсников, выделявшихся на общем фоне ярко-алыми мантиями. Подобно ручейку, их повели из зала в гостиную первыми — очевидно, для того, чтобы новички смогли запомнить дорогу к своему новому дому, пока остальные студенты оставались на своих местах.

— Нам тоже пора в гостиную, — произнес Вальтер, поднимаясь со стула с такой же небрежной грацией, с какой рассеивают заклинание. Его движение стало безмолвным сигналом — вся компания синхронно поднялась, словно куклы на невидимых нитях. Оставаться в одиночестве не имело смысла, и Лучия, сделав глубокий вдох, нехотя последовала за ними, выдерживая дистанцию, достаточную, чтобы не сливаться с толпой, но и не отставать.

Держать голову высоко, подбородок параллельно полу, а взгляд устремлённым вперёд — незыблемая заповедь аристократической осанки, усвоенная за недели упорных тренировок. Держать спину прямой, плечи расправленными, будто невидимая нить тянет её вверх от копчика до затылка. Ступать ровно, размеренно, чтобы мантия не колыхалась слишком резко, а складки её формы лежали безупречными линиями — всё это оказалось на удивление простым. Механика тела, отточенная до автоматизма, стала её защитным панцирем.

Но за этим безупречным фасадом бушевала тревога. Гораздо сложнее было скрыть мгновенное, почти инстинктивное узнавание. Её ноги сами по себе помнили, что за следующим поворотом, отмеченным сколом на резном карнизе, коридор делает изгиб к оранжерее. Пальцы едва не потянулись коснуться знакомой шероховатости определённого камня в стене, чья поверхность была источена временем и бесчисленными прикосновениями. Каждый закоулок, каждая тень были прочитаны страницами её прошлого.

И потому, когда компания уверенно повела её в сторону гостиной младших курсов, выбрав длинный, окружной путь через галерею портретов, её язык буквально онемел от молчания. Этикет предписывал следовать за сопровождающими, не высказывая непрошенных замечаний. Но каждое её «правильное» молчание было напряжённым, наполненным скрытым знанием. Она шла, излучая внешнее спокойствие, но внутри всё кричало о настороженности, о том, что её ведут по знакомой, но намеренно усложнённой тропе, проверяя её реакцию..

От Лучии не ускользнули флюиды предвкушения, витавшие в воздухе. Орлецкий не скрывал мерзкой, самодовольной ухмылки, а девушки, перешептываясь, бросали на неё украдкой колкие взгляды, их пальцы нервно перебирали складки мантий. Что-то затевалось, и она чувствовала себя мышью в лабиринте, где каждую щель подстерегала ловушка. Лишь близнецы, эти два воплощения хаоса, скакали вокруг, их алые пряди мелькали, как языки пламени. Они то и дело подпрыгивали к Лучии, явно надеясь увидеть в её глазах страх, но, не обнаружив его, возвращались к Вальтеру, следуя за ним, словно преданные тени.

Перед самой дверью в общежитие Вальтер резко остановился, заставив всю процессию замерть. Он обернулся, и его алые глаза приковались к Лучии.

— Советую бежать, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали чётко, будто удар колокола.

Сердце Лучии дрогнуло, но страх был роскошью, которую она не могла себе позволить. Бегство означало бы слабость. Нужно было стоять до конца. И когда дверь распахнулась, она наконец поняла, чего все так ждали.

«Шоу» началось.

Гостиная была залита магическим светом, который отбрасывал причудливые тени на стены, где рядами стояли старшеклассники. Их смех гремел под сводами, пока новички по одному подходили к массивному серебряному кубку и делали глоток зелья. Реакция следовала мгновенно. Один студент покрылся радужной чешуёй, у другого выросли две дополнительные пары рук, третий и вовсе подпрыгнул к потолку и застрял там, беспомощно болтая ногами. Казалось бы, жестокость? Но уже через мгновение сами «жертвы» разражались смехом, а их искажённые облики начинали медленно таять, как утренний туман. Безобидная шалость, часть традиции, на которую преподаватели смотрели сквозь пальцы.

Все, кроме одного раза.

И вот теперь Лучия стояла в эпицентре этого безумия, сжимая в ладонях бокал, который сунул ей один из близнецов. Страха не было — лишь холодная ясность. Но она не хотела внимания, не хотела рисковать и выставлять напоказ свою природу, не хотела подводить мистера Клориса. Годы сдерживания, тренировок — и всё могло рухнуть из-за глотка зелья.

— Ты же тоже новичок! — подпрыгнул перед ней первый близнец, его алая прядь вспыхнула алым.

— А значит, должна пройти испытание! — вторил ему второй, и в его глазах плясали весёлые молнии.

Лучия отступила на шаг, мысленно перебирая варианты побега.

— Сбежать не получится, замухрышка, — послышался за её спиной голос Орлецкого. Он стоял, скрестив руки на груди, и наслаждался зрелищем.

Деваться было некуда. На неё смотрели десятки глаз, но её собственный взгляд искал лишь одного человека — и нашёл его мгновенно. Виктор Вальтер наблюдал за ней с холодным, аналитическим интересом, но в глубине его алых зрачков читалась тень чего-то, похожего на сочувствие. Он предупреждал. Но она не из тех, кто отступает.

— Беги сам, — тихо, но отчётливо произнесла Лучия, подняла бокал и сделала глоток.

5 Глава

Первые дни в магическом мире напоминали ожившую страницу из сборника сказок, тех самых, что рассказывали в приюте редкими вечерами, когда под сводами старой трапезной собирался кружок добродетелей. Лучия, затаившись на задней скамье, с замиранием сердца ловила каждый слог, каждый отзвук неведомых миров. Истории о магах были её излюбленными — о скольжении сквозь пространство, о подвигах, что звенели сталью и заклинаниями, о победах над крылатыми исполинами.

Но реальность, даже самая чудесная, оставалась реальностью. Каждый новый центр, куда её определяли, был одновременно узнаваем и чужд. Возникало стойкое ощущение, будто ты всю жизнь знал, что лёд — это замёрзшая вода, а теперь тебе показывали нечто, одновременно и похожее, и нарушающее все привычные законы.

Девушка не могла сказать, что её жизнь перевернулась с ног на голову. Формально многое осталось прежним: та же жизнь в казённом учреждении под неусыпным присмотром взрослых. Но теперь она не чувствовала себя чужеродным элементом, существом иного порядка. Её больше не мучил голод, на ногах была прочная обувь, а в шкафу висела тёплая одежда. Двери библиотеки были для неё открыты, хотя чтение строго регламентировали. Пока её сверстники из магических семей постигали основы заклинательной механики, ей в руки давали лишь сборники сказок и трактаты об устоях магического общества. Лучия впитывала эти знания с жадностью губки, вызывая одобрение временных наставников.

В центрах подобного рода детей было немного. На невысказанный вопрос, мелькнувший в её глазах, ответил в первый же день один из попечителей — мужчина с усталыми, но добрыми глазами.

— По «Кодексу магической опеки», — начал он, и в его голосе прозвучала привычная официальная нота, — под нашу защиту попадают несовершеннолетние, оставшиеся без попечения кровных родственников в силу их утраты, недееспособности или… — он слегка запнулся, — иных, признанных Советом, причин. Увы, такое случается. Наша первостепенная задача — провести диагностику, установить силу магического ядра и чистоту крови. После чего, в соответствии со статьёй седьмой, объявляется поиск родственников до седьмого колена. Именно они, в порядке очерёдности, решают судьбу дитя. Не сомневайся, дитя моё, мы непременно отыщем твою семью.

С этими словами он мягко, но настойчиво повёл её к ритуальному камню, испещрённому рунами, — тому самому, что должен был пролить свет на её происхождение и, возможно, определить её будущее.

Последним ярким воспоминанием того дня стала проверка её магического ядра. Для взрослых магов это была рутина: тёплое свечение, лёгкое покалывание в воздухе, и вердикт — «ядро целое, нарушений нет, девочка полноценная ведьма». Они перешли к следующему ребёнку, даже не взглянув на Лучию.

Но для семилетней Лучии это стало чудом. Она завороженно впитывала образ, вспыхнувший у неё в груди, — маленький, тёплый, белый камушек, опутанный мерцающими цепочками. Она старалась запомнить каждую чёрточку, каждое движение света, как будто это был единственный подарок, который никто не мог бы у неё отнять.

А потом пришла вторая часть проверки. И всё изменилось.

«Кровь девочки не установила родственников. Анализы чистые».

Слова были непонятными, но тон волшебницы, читавшей свиток, и внезапная тишина в комнате сказали всё. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой.

«Не имеет проклятий. Не имеет врождённых талантов. Не имеет семьи».

Последняя фраза повисла в воздухе, холодная и безжалостная. Для взрослых это был вердикт, приговор, нарушающий все известные им законы. Её кровь была стерильной, чистой от наследия предков — такого они ещё не видели.

Последующие месяцы слились в череду смутных воспоминаний: к ней подводили разных взрослых с жалостливыми или оценивающими взглядами. Они смотрели на неё, задавали вопросы, а потом уходили, тихо переговариваясь. Никто не хотел брать в семью безродную девочку без талантов. Гораздо позже, научившись бегло читать, Лучия нашла объяснение в одной из книг: она была «бесполезна» — не могла продолжить род, а использовать её как служанку не позволяли законы магической опеки.

Девочка восприняла эту новость с непривычным для её возраста спокойствием, чем сильно озадачила нянечек. Они привыкли к детским слезам, истерикам или глухому отчаянию. Но Лучия уже успела познать столько боли в свои семь лет, что некоторые шрамы на её душе они залечивали лично. Её тёмные глаза анализировали мир быстрее, чем у других детей, а ум порой выдавал такие недетские выводы, что умудрённые опытом воспитательницы только качали головами.

«Подумаешь, — пронеслось в голове у девочки, пока она сидела одна в столовой, — я опять никому не нужна. Зато тут не бьют. И кормят досыта. И читать разрешают».

Она отхлебнула глоток сладкого компота, пытаясь запить им горький осадок на душе. Счастье девочки было таким огромным и безоблачным, что казалось, будто внутри неё поселилось собственное солнце, озарявшее даже самые тёмные уголки казённых коридоров. Оно не покидало её вплоть до самого отъезда в школу магии. Нянечки, привыкшие к её сдержанности, теперь с умилением наблюдали, как она порхает по приюту, и с готовностью отвечали на её бесконечные вопросы.

Они снова и снова показывали ей потрёпанные фотографии величественного замка, объясняли запутанную систему домов и расписание уроков, советовали, с чего начать знакомство с новым миром. Лучия слушала, широко раскрыв глаза, но однажды её лоб омрачила лёгкая морщинка недоумения. Она узнала, что попасть в школу — большая честь, которую нужно заслужить, сдав сложные экзамены. Экзамены, которые прошли где-то далеко, без её участия.

Ей всего один раз показали несколько снимков, которые она запечатлела в памяти мгновенно и навсегда. Потом была короткая, почти формальная проверка ядра — тот самый тёплый белый камушек в её груди, — и какие-то бумаги ушли куда-то с нарочным. И когда оттуда пришёл ответ с согласием, изумлению не было границ. Её приняли! Приняли, несмотря на все те странные записи в её деле, на которые обычно смотрели с таким подозрением и которые так часто становились причиной вежливых, но твёрдых отказов.

День отъезда стал настоящим событием. Провожали Лучию всем учреждением — и суровый директор, и все нянечки, и даже повариха, всегда щедро подкладывавшая ей в тарелку лишнюю котлету. Она стояла на пороге, такая маленькая в своей новой, чуть великоватой форме, сжимая в руке скромный узелок с пожитками, и её лицо сияло таким светом, что, казалось, могло бы затмить утреннюю зарю. В тот миг она была не просто безродной воспитанницей приюта — она была Лучией, принятой в школу магии, и её ждало настоящее чудо.

Школа началась подобно яркому калейдоскопу, где каждый новый поворот открывал чудесные узоры. Первый день встретил Лучию морем добрых улыбок и радостных возгласов. Каждый ребёнок, облачённый в алые мантии, казался частичкой одного большого праздника. Дети наперебой знакомились, обменивались историями, и воздух звенел от восторженных возгласов: «А у меня брат в Зелёном доме!» или «Моя сестра говорила, что здесь самые вкусные пирожки!» Лучия, затаив дыхание, впитывала эту атмосферу, стараясь запомнить каждое лицо, каждое имя.

Когда старосты, подобно заботливым пастухам, начали собирать первокурсников, чтобы вести их в общежитие, в сердце Лучии зажглась новая надежда. Из рассказов более осведомлённых детей она узнала, что их ждут комнаты на четверых. «Значит, у меня будут соседки, — с замиранием сердца подумала она, — и, возможно, настоящие друзья!»

Однако вечер преподнёс свой сюрприз. В уютной гостиной с резными панелями и камином, где пахло яблочной выпечкой и сушёными травами, им начали раздавать серебряные кубки с дымящейся жидкостью. Лучию, с её приютским опытом, всегда учили не доверять угощениям из чужих рук. Она сжала свой кубок, наблюдая, как другие дети с беззаботными улыбками отпивали волшебный напиток.

И тогда началось превращение.

Мир вокруг заплясал в вихре хаоса. Рядом с ней мальчик внезапно обзавёлся парой дополнительных рук, которые тут же принялись хлопать в ладоши. Девочка с золотистыми косами замерла с ярко-розовыми волосами, словно её окунули в банку с краской. Кто-то заливисто смеялся, у кого-то на лбу распахнулся третий глаз, с любопытством озирающийся по сторонам. Это было одновременно страшно и завораживающе.

Лучия до последнего отказывалась пить, но староста, улыбаясь, мягким, но настойчивым движением помог ей поднести кубок к губам. Сладковатый, с лёгкой горчинкой вкус разлился по рту.

И тогда с ней случилось то, чего не было ни у кого.

Это была не просто перемена во внешности. Это ощутилось как вспышка изнутри — ослепительная, оглушительная, будто всё её существо на мгновение стало чистым светом. Яркая молния, рождённая в самой глубине её магического ядра, вырвалась наружу, затопив всё вокруг ослепительным сиянием. Оно не угасало, длилось мучительно долго, поглощая звуки, краски, саму реальность.

Сознание вернулось к ней уже в тишине школьного лазарета. Она лежала на прохладной простыне, и над ней склонилась озабоченная тётя в белом халате. От былой радости не осталось и следа — лишь лёгкий звон в ушах и воспоминание о том, как из неё вырвалась та самая, ни на что не похожая, всепоглощающая вспышка.

***

Лучия сделала глоток, и мир замер в напряжённом ожидании. Она внутренне сжалась, готовясь к худшему — к превращению, к боли, к унижению. Но ничего не происходило. Она стояла посреди гостиной, абсолютно неизменная, в то время как вокруг царил хаос меняющихся тел и взрывов смеха. Тишина, опустившаяся на её уголок, была оглушительной. Внутри же у неё всё кричало: она изо всех сил пыталась ощутить внутри хоть что-то, хоть намёк на магию, которую нужно сдержать, но чувствовала лишь пустоту. К ней медленно подкрадывалась унизительная догадка: она даже не приложила усилий — зелье просто не подействовало.

— Тц… Она даже взорваться не может, чтобы нас потешить, — ядовитый шёпот Орлецкого, всё так же стоявшего за её спиной, прорезал тишину, словно удар тонкого лезвия.

— Да такого не может быть! — внезапно крикнул один из близнецов, и его голос дрогнул от возмущения и неверия. Он резко выхватил бокал из рук Лучии.

— Мы формулу сверяли несколько раз! — почти в унисон воскликнул второй, его глаза горели обидой и растерянностью.

Чтобы доказать свою правоту, они отхлебнули из того же бокала. И в тот же миг магия отозвалась в них яркой, немедленной реакцией. Посреди гостиной замерли уже не похожие друг на друга братья: у одного волосы от корней полыхали алым, переходя в угольную чернь на кончиках, у другого — ровно наоборот. Контраст был настолько комичным и нелепым, что у нескольких зрителей вырвался сдавленный смешок.

Пока все смотрели на преображённых близнецов, а в воздухе витало всеобщее недоумение, Лучия, не говоря ни слова, плавно развернулась и направилась к выходу. Её шаги были бесшумны, осанка — безупречна, но внутри бушевала буря из стыда, облегчения и горького осознания своей инаковости. Она просто хотела исчезнуть — подальше от этих глаз, полных любопытства, насмешек и вопросов, на которые у неё не было ответов.

— Видимо, я особенная, — попыталась она ухмыльнуться, но гримаса не успела сложиться на её лице.

Проходя мимо Вальтера, Лучия внезапно ощутила пронзительное жжение в ладонях. Она посмотрела вниз и увидела, как сквозь кожу пробивается ослепительный свет, заставляя кости просвечивать призрачным сиянием. Прежде чем она успела осознать это, поток света вырвался и из её глаз, заставив всех вокруг зажмуриться от боли.

Инстинктивно, в панике, она потянулась к ближайшей опоре — ею оказался сам Виктор Вальтер. В тот миг, когда её пальцы коснулись его мантии, по комнате прокатилась звуковая волна — не грохот, а невыносимый высокочастотный звон, парализующий сознание. Младшие студенты вскрикнули, а старшие, движимые рефлексом, бросились к стенам, укрывая младших развевающимися пологами своих мантий.

Когда вспышка угасла, воцарилась оглушительная тишина, которую через мгновение разорвали возгласы изумления. Гостиная младших курсов преобразилась до неузнаваемости: всё — от резных дубовых панелей до каменного пола и витражей — было выбелено до кристальной белизны, словно всё помещение окунули в жидкий лунный свет.

Но самое невероятное произошло с людьми. Волосы студентов постепенно теряли цвет, становясь пепельно-русыми. Алая форма первокурсников медленно, как бы нехотя, выцветала до белоснежной. Преображение затронуло всех — старшекурсники с изумлением рассматривали свои побелевшие мантии, а их попытки отменить чары оказывались тщетными.

И пока комната погружалась в хаос — девушки в ужасе пытались вернуть своим волосам привычный цвет, а парни застыли в ошеломлении, — лишь один человек сохранял полное спокойствие. Виктор Вальтер, на руках у которого без сознания лежала Лучия, смотрел на неё с выражением, которого никто от него не ожидал. В его алых глазах, обычно холодных и насмешливых, горел неописуемый восторг, смешанный с жадным научным интересом. Он смотрел на неё так, будто видел не просто девушку, а редчайший артефакт, явление, нарушающее все известные законы магии.

— Действительно, особенная.

***

Сознание возвращалось к Лучии медленно, как прилив омывает берег. Едва она открыла глаза, как её охватило странное, почти мистическое чувство дежавю. Та же небольшая комната с выцветшими обоями, тот же столик из тёмного дерева, уставленный склянками с зельями, чьё содержимое мерцало знакомыми оттенками. Всё это было до боли знакомо. Сколько раз она приходила в себя именно здесь — после неудачных экспериментов на занятиях по зельеварению, после стычек с однокурсниками, закончившихся всплеском неконтролируемой магии.

Она медленно провела взглядом по комнате, отмечая мельчайшие детали. Да, та же самая, самая отдалённая комната в медпункте, её тихое убежище. Но взгляд, скользнувший выше, зафиксировал изменения. Окно — его явно заменили, рама была новее, стекла чище. А сколько раз за эти годы меняли краску на стенах? От былого слоя остались лишь намёки в трещинах и сколах.

— Я будто вернулась назад, — прошептала она, и в голосе её прозвучала усталая горечь. Она искала глазами ещё больше доказательств, цеплялась за мелочи, но взгляд её наткнулся на фигуру в дверном проёме.

— Ты часто здесь бывала?

У двери, прислонившись к косяку, стоял профессор Голицын. Его пронзительный взгляд, казалось, сканировал её вдоль и поперек, выискивая не только физические повреждения, но и малейшую тень на её душе.

— Приходилось, — тихо ответила Лучия, опуская глаза. — Я часто оказывалась именно в этой комнате. Какое совпадение… — Она снова закрыла глаза ладонями, словно пытаясь спрятаться от нахлынувших воспоминаний, и опустила голову.

Перед её мысленным взором, словно страницы старого дневника, замелькали картины прошлого. Эта комната с выцветшими обоями и запахом антисептика была немым свидетелем стольких её падений и ран. Вот она лежит, закутанная в бинты, с волдырями на коже — последствие взрыва реторты на уроке зельеварения, когда её нестабильная магия вступила в конфликт с чужими заклинаниями. Вот её тело пронзает боль после «несанкционированного выброса энергии» на тренировке по защите — преподаватель назвал это красивым термином, но для неё это означало вывихнутое плечо и трещины в рёбрах. А вот самый страшный эпизод: ослепительная вспышка, рвущаяся изнутри, и оглушительный грохот — она не справилась с потоком и обрушила часть стены в коридоре, заодно переломав себе кости обеих рук.

И сквозь всю эту боль всегда возникал один и тот же образ — пухленькая фигура медсестры Гарвеи, чьи добрые глаза лучились искренней заботой. Лучия до мельчайших деталей помнила, как та, аккуратно усадив её, бережно кормила с ложечки тёплым бульоном, её мягкие руки надежно поддерживали спину. «Ничего, солнышко, всё заживёт, — приговаривала она тихим, убаюкивающим голосом, пока Лучия бессильно всхлипывала от боли и унижения. — Сильные духом всегда поднимаются. Вот увидишь».

Мысль о медсестре вызвала в душе Лучии тёплую, почти материнскую волну благодарности. Она знала, что и у самой мисс Гарвеи жизнь была не из лёгких. Коллеги-аристократки, язвительные и надменные, не упускали случая отпустить колкость по поводу её фигуры или простого происхождения, а уж когда узнали о её безответной симпатии к одному из профессоров, и вовсе подняли её на смех. Но мисс Гарвея обладала невероятной стойкостью. Она несла своё доброе сердце, как знамя, и этому — умению принимать удары судьбы и идти дальше, не ожесточаясь и не теряя способности улыбаться миру, — она по-своему учила и Лучию. Эти тихие уроки стойкости, данные в уединении медпункта, оказались для девушки не менее ценными, чем все магические трактаты и заклинания, вместе взятые.

Но сейчас выговориться не хотелось. Густая, удушающая волна стыда подкатила к горлу, не давая издать ни звука. Ей было мучительно стыдно перед ним. Не прошло и пары часов с момента их прощания у входа в школу, а она уже умудрилась устроить беспредел, последствия которого теперь не могла даже осознать до конца. Она не помнила деталей произошедшего, но сжимающая холодом грудь тяжесть ответственности была ощутима и без того. Мысль о том, что её наверняка исключат и вышвырнут отсюда, сидела в мозгу занозой, а она даже не успела дойти до того самого зала, где всё началось, не нашла ни единой зацепки.

Мистер Клорис, внимательно наблюдавший за её потухшим взглядом и сжатыми в бессильных кулаках пальцами, тяжело вздохнул. Он придвинул стул и опустился рядом, его тёмная мантия мягко коснулась пола.

— Читать нотации тебе бесполезно, — начал он, и его голос, обычно уверенный, сейчас звучал с непривычной мягкостью. — По глазам вижу, ты накормлена ими досыта. Причём и своими собственными тоже. — Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Поэтому просто слушай. Ты остаёшься в школе.

Лучия непроизвольно подняла на него взгляд, и в её широких зрачках вспыхнуло недоумение, смешанное с зарождающейся надеждой.

— На то она и школа, — продолжил он, ловя её реакцию, — чтобы развиваться и решать проблемы, а не бегать от них. С директором мы обсуждали твои… особенности… ещё летом. Он заверил меня, что не видит в твоей магии ничего дурного или опасного для окружающих. А значит, ты как была студенткой, так ею и останешься.

Удивление девушки не скрылось от него. Он ясно видел, как много раз она мысленно ставила на себе крест, и этот крест был отлит не сегодня. Ещё за время, проведённое в поместье, он заметил её глухую, почти физическую боль от неспособности управлять своей силой, и втайне ждал, когда чаша терпения переполнится. Чего он действительно не ожидал, так это того, что она взорвётся в буквальном смысле, да ещё и в стенах школы.

— Сегодня на совете преподавателей директор должен был официально представить тебя и объяснить твою ситуацию, — профессор усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Но ты, как всегда, всех опередила. Когда в учительскую ворвался абсолютно… э-э-э… белоснежный староста и, запинаясь, сообщил о «вспышке в гостиной», я, признаться, подумал, что мои последние седые волосы сейчас добелеют окончательно.

— Простите! — вырвалось у Лучии, и она порывисто вскочила с койки. — Я не думала, что будут такие последствия! В прошлый раз всё было по-другому!

— Успокойся, — он поднял руку, останавливая её поток самооправданий. — Это не тебе нужно извиняться. Я знал о традициях первокурсников. Знаю, что подобные «шалости» обычно проходят мимо ушей преподавателей, и за всем следят старосты. Приношу свои извинения тебе. Я не уберёг тебя, хотя мог.

Она медленно опустилась обратно, сжимая край матраца.

— Всё в порядке, я… я к такому уже привыкла. Но…

— Но что? — он наклонился вперёд, снова ловя её взгляд.

Лучия замолчала, подбирая слова, её пальцы бессознательно коснулись ладони, где всего час назад плясало ослепительное свечение.

— Сегодняшняя вспышка… она была другой, — наконец выдохнула она. — Раньше она была как удар — резкий, направленный. Она касалась только меня или того, на кого я злилась. А сегодня… сегодня она была везде. Я будто растворилась в ней, стала её частью. Я плавилась в этом свете, но… не обжигалась.

Профессор замер, его брови поползли вверх. В его глазах вспыхнул тот самый интерес учёного, что Лучия уже начинала узнавать.

— Потрясающее описание, — медленно проговорил он, — особенно с учётом того, что целая гостиная, включая несколько десятков учеников, буквально окунулась в белый цвет

Лучия застыла, её рот приоткрылся от изумления.

6 Глава

Картина была словно написана маслом в мрачных тонах: посреди казённого кабинета, на слишком большом для неё кожаном диване, сидела испуганная, истощённая девочка. А вокруг, подобно стае воронов, столпилась комиссия магов в длинных мантиях, безразлично решавшая её судьбу.

Волшебники, чьи лица казались высеченными из камня, теснились над ней.

Их острые волшебные палочки тыкались в её руки, грудь, виски, оставляя легкие, но унизительные прикосновения. Воздух гудел от низкочастотного бормотания диагностических заклинаний, а они, получив очередную порцию данных, потирали седые бороды и перешёптывались. Каждое их слово, произнесённое длинными, витиеватыми терминами, падало на неё, как проклятие. «Аномалия энергопотока…», «Нестабильность матрицы…»,

«Диссонанс ядра…».

Изначальный страх, холодный и липкий, начал медленно закипать, превращаясь в яростный, бессильный гнев. Он клокотал у неё внутри, ища выхода.

В очередной раз, когда один из стариков, не глядя на неё, ткнул палочкой прямо в грудь, в самое сердце её магии, её терпение лопнуло. Она со всей силы, из последних сил, оттолкнула его руку левой ладонью. Но старик, лишь брезгливо поморщившись, снова вознёс над ней свой жезл, его взгляд был пуст и полон научного любопытства, не оставляющего места для сострадания.

И тогда девочка пошла в действие. В её сознании, отточенном болью и одиночеством, пронеслись чёткие, как удар метронома, слова: «Раз! Два! Три!»

Из её правой ладони, сжатую в кулак, вырвался не просто свет. Это была слепая, яростная волна чистой силы, ударная волна отчаяния. Она не гремела, а беззвучно всколыхнула воздух, отшвырнув всю эту нудную, бородатую компанию прочь. Последнее, что запечатлел её взгляд, прежде чем её накрыла волна истощения, — это голые, бледные лодыжки и развевающиеся полы мантий улетающих магов.

Её руки бессильно опустились. Она смотрела, как они мелко и беспомощно дрожат, и уже не могла ими управлять. В голове не было мыслей — лишь густой, белый шум и одна точка на стене, за которую она цеплялась взглядом, чтобы не свалиться в небытие.

Неизвестно, сколько прошло времени — минута или час, — но к ней подошла женщина. Лучия инстинктивно сжалась, ожидая нового тычка, нового вторжения. Но вместо этого на её волосы легла тёплая, мягкая ладонь. Женщина, не говоря ни слова, начала гладить её по голове, а потом тихо, почти шёпотом, запела старую колыбельную. Её голос был тихим пристанищем в кромешном хаосе.

И это правда помогло. Агрессивное силовое поле, непроизвольно сформировавшееся вокруг ребёнка, перестало давить на окружающий мир, его острые края смягчились, и энергия медленно, словно уставшая, начала концентрироваться обратно, внутрь маленького, измученного тела. Но Лучия этого уже не чувствовала. Сознание, доведённое до предела, наконец покинуло её, оставив лежать на холодной коже дивана, безмолвную и беззащитную.

Директриса школы, женщина с усталыми, но твёрдыми глазами, стояла неподвижно, её взгляд был прикован к хрупкой фигурке, безжизненно лежащей на кожаном диване. В её молчании читалась тяжесть предстоящего решения.

Оставить этого ребёнка в школе — значит подписаться на бесконечные конфликты с родителями младшекурсников, которые уже сейчас, напуганные слухами, готовились к судебным тяжбам, яростно защищая «безопасность своих детей». Но отдать её — значило предать. Предать ту искру отчаянной смелости, что она только что увидела. Девочка из приюта, прошедшая жестокий отбор, обладала не просто магией — в ней горел сильный, несломленный характер, так напоминающий её собственный в юности.

— Как же мне поступить? — тихо, будто размышляя вслух, произнесла директриса, её пальцы сжали складки тёмной мантии.

Рядом с ней, словно взволнованная птица, металась медсестра Гарвея. Её пухленькая, обычно такая мягкая и умиротворённая фигура, сейчас излучала тревогу. Она то и дело поправляла одеяльце на девочке, бережно ощупывала её запястье, проверяя пульс, её глаза блестели от непролитых слёз.

— Векша, прошу, не отдавай её им, — голос медсестры дрожал, в нём слышалась настоящая мольба. Она жестом указала на беспомощно приклеенные к стене тела магов из Комиссии. — Ты же видела, как они с ней обращались, пока мы были здесь! А что они сделают с ней там, за закрытыми дверями? Они её сломают! Просто сломают, как бракованную игрушку!

Директриса, которую медсестра назвала Векшей, с горькой усмешкой провела рукой по лицу.

— Ты права, Гарвея. Эти циники из Центра и приюта не станут её защищать. Они видят в ней лишь аномалию. — Она с ненавистью посмотрела на стариков.

— Если бы я могла, я бы забрала её к себе. Но ты знаешь мои обстоятельства… Политические игры, обязательства…