Бесплатный фрагмент - Цугцванг

«В жизни есть только две настоящие трагедии. Одна — не получить того, чего жаждешь. Вторая — получить это».

Оскар Уайльд

Глава 1. Третий закон

— Представьте, что Вселенная — это огромный бильярдный стол.

Леон подбросил в руке тяжёлый металлический шар, ощущая, как холодная сталь приятно оттягивает ладонь, внушая спокойную уверенность. Тридцать пар глаз неотрывно следили за взлётом и падением блестящей сферы. В классе стояла та редкая, звенящая тишина, когда школьники забывают о спрятанных под партами телефонах и записках. Пятый «Б» слушал, затаив дыхание.

Леон любил этот момент больше всего на свете — ту секунду, когда физика переставала быть набором скучных формул на пыльной доске и превращалась в настоящую магию.

— Каждое действие имеет последствия, — продолжил он, неспешно проходя между рядами парт. — Энергия никуда не исчезает. Если я толкну этот шар, он покатится, а если он ударит другой шар, тот тоже придёт в движение. Ничто не проходит бесследно. Это закон сохранения импульса. Мы не можем просто взять и «отменить» удар, как нельзя отменить произведённое действие.

Он остановился у третьей парты, где сидел Дима — худенький мальчишка с вечно растрёпанными волосами и в очках, которые то и дело сползали на кончик носа. Дима смотрел на учителя с нескрываемым обожанием. Для него Леон был не просто преподавателем, а проводником в мир, где хаос обретает смысл и логику.

— А если шар очень большой? — тихо спросил мальчик, поправляя оправу. — А второй — маленький?

— Тогда маленький отлетит очень далеко, — улыбнулся Леон. — Масса имеет значение, Дима. Но помните: даже маленький шар может изменить траекторию большого, если у него будет достаточная скорость.

Резкий, оглушительный звонок разорвал магию урока. Класс мгновенно наполнился шумом отодвигаемых стульев, смехом и топотом десятков ног.

— Домашнее задание на доске! — крикнул Леон в спины убегающим детям, перекрывая гул. — И помните про импульс!

Он улыбнулся, стирая с доски схему столкновения атомов. Меловая пыль оседала на пальцах, в воздухе пахло весной. День был солнечным, впереди маячили выходные, и Леон чувствовал себя на своём месте. Он любил эту работу, любил запах старого паркета и скрип мела, ему казалось, что он делает что-то важное, что-то, что меняет будущее.

Он вышел в коридор, собираясь зайти в учительскую за журналом, но шум в конце коридора, у широких подоконников, показался ему не таким, как обычно. В нём не было веселья — там звучал злой, лающий смех и глухие звуки ударов. Леон нахмурился и ускорил шаг, чувствуя, как внутри нарастает неприятный холодок.

Толпа старшеклассников расступилась, пропуская учителя, но никто не спешил расходиться. В центре круга стоял Кирилл из одиннадцатого «А» — здоровый лоб, звезда школьной футбольной команды, привыкший, что мир вращается вокруг него. Он держал кого-то за шиворот, брезгливо и легко, словно нашкодившего котёнка.

Леон увидел Диму. Очки мальчика валялись на полу, одно стекло треснуло, превратившись в паутину. Из носа текла кровь, яркими каплями падая на белую рубашку.

— Ну что, Ньютон недоделанный? — гоготал Кирилл, встряхивая пятиклассника. — Расскажи нам про гравитацию. Если я тебя отпущу, ты полетишь вниз или вверх?

Дима не плакал, но его губы тряслись от ужаса и унижения.

— Отпусти его! — голос Леона прозвучал резко и властно.

Кирилл обернулся. На его лице не было ни капли страха или раскаяния, только ленивая наглость.

— Да мы просто физику учим, Леонид Викторович. Практическое занятие.

Он не отпустил Диму, наоборот, сжал воротник сильнее, перекручивая ткань так, что мальчик захрипел, хватая ртом воздух. В голове Леона что-то щёлкнуло. Гнев, горячий и мгновенный, затмил профессионализм, педагогическую этику и здравый смысл. Он больше не видел перед собой ученика. Он видел угрозу. Он видел, как «большой шар» уничтожает «маленький».

Леон рванулся вперёд.

— Я сказал — отпусти!

Он схватил Кирилла за плечо и дёрнул. Резко. Слишком резко. Он не хотел бить, он хотел просто отодвинуть, разорвать дистанцию, освободить ребёнка. Но он забыл свой же урок — массу, умноженную на скорость.

Кирилл, не ожидавший нападения от учителя, потерял равновесие. Его дорогие кроссовки скользнули по натёртому линолеуму. Он выпустил Диму, взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и полетел назад. Сзади была чугунная батарея отопления — старая, советская, ребристая, с острым, выступающим краем.

Звук был коротким. Глухой, влажный хруст, будто раздавили что-то хрупкое. Кирилл упал на пол и больше не шевелился. Под его головой, на идеально чистом полу, начала быстро расползаться тёмная, густая лужа.

— Кирилл? — неуверенно позвал кто-то из толпы.

Леон застыл. Его рука всё ещё была вытянута вперёд, ладонь горела от соприкосновения с чужой одеждой. Он смотрел на неподвижное тело, на Диму, который в ужасе прижался к стене, на треснувшие очки на полу. В голове эхом пронеслись его собственные слова: «Каждое действие имеет последствия».

Мир покачнулся и рухнул.

Леон знал наизусть количество трещин на потолке камеры — тридцать семь векторов, ведущих в никуда. Физика здесь не работала. Время, которое во Вселенной должно быть константой, в этих стенах растягивалось, превращаясь в тягучую, тёмную субстанцию, в которой он тонул каждый день. Три года из восьми. Тысяча девяносто пять дней.

Он снова и снова прокручивал в голове ту проклятую секунду. Это стало его личным адом, бесконечным уравнением без решения. Импульс тела равен произведению массы на скорость. Масса Леона — восемьдесят два килограмма. Скорость рывка — метра три в секунду. Удар ладонью в плечо. Несильный, просто чтобы отогнать. Но дальше вступали в игру переменные, которые он не учёл: вектор силы, угол падения, коэффициент трения подошв о линолеум. Затылок встречается с чугуном. Хруст. Конец уравнения.

Кирилл мёртв. Леон — убийца.

В то мгновение он перестал быть учителем. Он стал «тем самым психом, который убил ребёнка». Жизнь снаружи рассыпалась карточным домиком. Жена ушла через полгода — тихо, без скандалов, просто не выдержала травли в соцсетях и косых взглядов соседей. Квартиру забрали за долги по судебным искам. А Дима… Леон не знал, что стало с мальчиком, которого он пытался защитить, но надеялся, что тот перевёлся в другую школу и забыл этот кошмар.

Лязг дверного замка вырвал его из бесконечного цикла самобичевания. Не время для обхода. Обед уже был, до отбоя ещё далеко.

Леон поднял тяжёлую голову.

На пороге стоял не охранник в привычной поношенной форме. В дверном проёме, словно сойдя с обложки журнала, стоял человек в безупречном сером костюме. Здесь, среди въевшегося в стены запаха хлорки, пота и безнадёжности, он смотрелся как инородное тело. На его лице играла лёгкая, вежливая полуулыбка, от которой Леону внезапно стало холодно.

— Леонид Викторович? — голос незнакомца был мягким, бархатистым, обволакивающим. — Вам привет от Третьего закона Ньютона.

Леон медленно сел на койке, спустив ноги на холодный пол. Серая майка висела на нём мешком — за три года он сильно похудел, осунулся.

— Кто вы? Адвокат? — хрипло спросил он. — У меня нет денег.

— О, деньги — это такая пошлая условность, — гость шагнул в камеру, ничуть не смущаясь тесноты и грязи. — Я тот, кто может изменить переменную в вашем уравнении.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и достал конверт. Бумага была плотной, чёрной, матовой, с золотым тиснением. От конверта исходил странный, неуместный здесь аромат — смесь дорогого парфюма и озона, так пахнет воздух после сильной грозы.

— Вы хотите пересчитать результат? — спросил гость, протягивая конверт. — Исправить ошибку в вычислениях?

Леон смотрел на протянутую руку, не решаясь её коснуться.

— Что это?

— Шанс, Леонид Викторович. Игра. Приз в которой — любое желание. Абсолютно любое. Вы можете стать богатым. Можете выйти отсюда прямо сейчас. А можете…

Гость наклонился чуть ближе, и его глаза блеснули странным огоньком.

— …сделать так, чтобы в тот вторник вы не вышли в коридор. Или чтобы Кирилл не поскользнулся. Или чтобы батарея оказалась мягкой.

Дыхание Леона перехватило, воздух застрял в горле.

— Это невозможно, — прошептал он. — Время необратимо. Прошлое нельзя изменить.

— Вы преподавали школьную физику, мой друг, — усмехнулся гость, вкладывая конверт в дрожащую руку Леона. — А мы предлагаем вам квантовую. Вы будете играть?

Леон сжал чёрный конверт так сильно, что пальцы онемели. Внутри него, под толстыми слоями вины, пепла и апатии, вдруг вспыхнула искра. Безумная, ядовитая, но такая яркая надежда, что от неё заслезились глаза.

— Если я выиграю… я смогу всё исправить? — спросил он, глядя снизу вверх на человека в сером.

— Организаторы гарантируют исполнение. Но не дают отчёт о методах, — уклончиво ответил гость. — Так да или нет?

Леон снова посмотрел на трещины на потолке. Тридцать семь векторов, ведущих в никуда. И один новый вектор — назад.

— Да.

Глава 2. Погрешность

Операционная сияла слепящей белизной. Холодный, искусственный свет, от которого невозможно было спрятаться, дробился бликами на хромированной стали инструментов. Марк любил это пространство. Здесь, внутри этого герметичного, охлаждённого кокона, мир становился простым и понятным. Хаос, политика, пробки и несправедливость оставались за тяжёлыми дверями. Здесь существовали только анатомия, физиология и его руки. Руки, застрахованные клиникой на сумму, которой хватило бы на покупку небольшого острова в Тихом океане.

— Зажим.

Голос Марка звучал ровно и размеренно, как ритм метронома. Медсестра вложила холодный металл в его ладонь за долю секунды до того, как он закончил слово. Команда функционировала как единый, хорошо смазанный механизм.

Под синими простынями лежала женщина. Сорок два года. Аневризма восходящей аорты. Случай сложный, рискованный, от которого другие врачи отказались бы, сославшись на статистику. Но для Марка это было решаемое уравнение. Он был лучшим, и знал это не из гордости, а как медицинский факт, подтверждённый цифрами. «Золотой мальчик» кардиохирургии, у которого за последние три года не было ни одной смерти на столе.

Дома его ждала Алина. Ужин при свечах, билеты в оперу на выходные, идеально выглаженные рубашки в шкафу. Всё в его жизни зеркально отражало эту операцию: выверенное, чистое, стерильное. Успешное.

— Давление падает, — сухо сообщил анестезиолог.

— Вижу. — Марк даже не моргнул. Его рука осталась твёрдой. — Адреналин. Готовимся к шунтированию.

Он работал быстро. Его пальцы двигались внутри чужой грудной клетки, сшивая сосуды, исправляя грубые ошибки природы. В эти моменты он чувствовал себя не просто врачом, он был инженером человеческих тел, богом в маске и синем костюме, который переписывает судьбу скальпелем. Всё шло по плану. Шов был идеален. Геометрически безупречен.

— Асистолия.

Звук кардиомонитора изменился. Ритмичный, успокаивающий писк сменился протяжным, монотонным гулом, который сверлил мозг. На экране поползла зловещая прямая линия.

— Разряд, — скомандовал Марк.

Тело женщины дёрнулось на столе, выгнувшись дугой под ударом тока.

— Нет ритма.

— Ещё разряд. Двести джоулей.

Ничего.

Марк начал прямой массаж сердца. Он сжимал живой, тёплый, но затихший орган в руке, пытаясь заставить его работать одной своей волей. «Давай. Ты не имеешь права остановиться. Я всё сделал правильно. Я сшил тебя идеально».

Минута. Две. Пять.

В операционной повисла тяжёлая, липкая тишина, нарушаемая только механическим гулом монитора.

— Марк Александрович… — тихо позвал ассистент. — Уже двадцать минут.

Марк замер. Его руки были по локоть в крови. Он смотрел на идеальные швы. На безупречно выполненную пластику сосуда. Технически эта операция была шедевром, достойным учебников. Но пациентка была мертва.

— Время смерти четырнадцать сорок восемь, — произнёс он деревянным голосом, принадлежащим деревянному чужаку.

Он отошёл от стола, чувствуя, как внутри что-то оборвалось. Стянул перчатки с мокрым хлопком и с силой швырнул их в урну.

В ординаторской он мыл руки. Снова и снова. Жёсткая щётка царапала кожу до красноты, вода была почти кипятком, но он не чувствовал боли. Перед глазами стояло лицо той женщины. Она улыбалась ему перед наркозом, доверчиво глядя в глаза: «Я вам верю, доктор. Вы же волшебник».

Он не был волшебником. Он был мошенником.

Вся его «идеальная жизнь», все дипломы с отличием, все похвалы коллег — всё это рассыпалось в прах перед лицом слепого случая. Какой смысл быть лучшим, оттачивать мастерство годами, если смерть просто берёт своё, игнорируя твой талант?

Марк вытер руки и швырнул полотенце на пол. В зеркале отражался красивый, успешный мужчина с пустыми глазами.

— Марк Александрович? — дверь приоткрылась.

Марк резко обернулся, ожидая увидеть заплаканных родственников или главврача с претензиями. Но на пороге стоял незнакомец.

Серый костюм, слишком дорогой и элегантный для посетителя городской больницы. В руках — тонкая кожаная папка.

— Я сейчас не принимаю, — резко бросил Марк, отворачиваясь. — У меня… тяжёлый случай.

— Я знаю, — незнакомец вошёл и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине неестественно громко. — Я знаю про аневризму. И знаю, что вы не допустили ни одной ошибки. Шов был безупречен.

Марк напрягся. Откуда этот человек знает детали операции, которая закончилась пять минут назад?

— Кто вы? Из комиссии?

— Из комитета по исполнению невозможного, — гость улыбнулся одними уголками губ. — Скажите, Марк, что вы чувствуете? Несправедливость?

Марк молчал. Слово попало в цель. Именно это чувство жгло его изнутри, как кислота. Чудовищная, иррациональная несправедливость.

— Вы привыкли контролировать всё, — продолжил человек в сером, подходя ближе. — Ваша жизнь — это прямая линия успеха. Но сегодня хаос победил порядок. И вы ничего не смогли сделать. Вас это бесит, не так ли? Быть бессильным.

— Убирайтесь, — прошептал Марк.

Незнакомец аккуратно положил на стол чёрный конверт.

— Вы спасли сотни жизней, Марк. Но эту — не смогли. А что, если я скажу вам, что есть место, где законы биологии и вероятности не работают? Где слово «идеально» действительно означает «победа»?

Марк посмотрел на конверт. Чёрный квадрат на белом пластике стола.

— Что вы предлагаете?

— Игру. Победитель получает право переписать реальность.

— Переписать? — Марк усмехнулся, нервно и зло. — Вы предлагаете мне воскресить её? Вы сумасшедший.

— Я предлагаю вам власть, Марк. Настоящую власть, а не ту иллюзию, которую вы держите в руках со скальпелем. Вы сможете исправить эту «погрешность». Вы сможете сделать так, чтобы ваш идеальный шов сработал. Или… — незнакомец сделал паузу, и его голос стал искушающим, — …вы можете загадать, чтобы никто и никогда больше не умирал на вашем столе. Стать настоящим богом, каким вас считала та женщина.

Марк смотрел на чёрную бумагу.

В его рациональном, научном мозгу билась совершенно иррациональная мысль. Его гордыня, уязвлённая смертью пациентки, подняла голову. Он хотел реванша. Он хотел доказать Смерти, что он лучше. Что он — профессионал, а она — просто сбой системы.

— Где нужно подписать? — спросил он, не узнавая собственного голоса.

Глава 3. Нулевой баланс

Ливень хлестал по лобовому стеклу старого «Соляриса» с такой яростью, словно задался целью продавить стекло и смыть девушку, сидящую за рулём. Дворники метались из стороны в сторону, не справляясь с потоком воды, размазывая уличную грязь и свет фонарей в мутные, дрожащие полосы.

Кира ненавидела ночные смены. Она презирала этот город, который днём притворялся цивилизованным муравейником, а ночью скалил гнилые зубы подворотен. Но больше всего её душил запах в салоне — приторная, химическая сладость дешёвой «ёлочки», смешанная с перегаром и тяжёлым духом чужого пота.

— Слышь, куколка, музыку погромче сделай, — прохрипел голос с заднего сиденья.

Кира сжала руль так, что пальцы отозвались тупой болью. В зеркале заднего вида отразилось лоснящееся, красное лицо — типичный клиент «Эконома» с замашками олигарха, уверенный, что за свои копейки купил не только поездку, но и водителя.

— Радио сломано, — буркнула она, не отрывая взгляда от навигатора.

Синяя линия маршрута петляла сквозь пробки. До конца поездки оставалось шесть минут. Всего шесть минут — и она получит свои триста рублей, половину которых тут же сожрёт комиссия и аренда машины. Остаток уйдёт на то, чтобы просто не умереть с голоду.

— Да ладно, чё ты такая дерзкая? — пассажир подался вперёд, обдав её волной запаха лука и дешёвой водки. Его рука по-хозяйски легла на спинку её кресла, пальцы коснулись плеча, сминая ткань куртки. — Может, договоримся? Я доплачу. Посидим, расслабимся…

Терпение мгновенно лопнуло, будто перегорел предохранитель.

Кира резко ударила по тормозам, вдавливая педаль в пол.

Машина клюнула носом, шины взвизгнули на мокром асфальте. Пассажир, подчиняясь инерции, полетел вперёд, врезался лицом в подголовник и разразился грязной бранью.

— Выходи, — тихо сказала Кира.

— Чё? Ты берега попутала, овца? — взревел мужик, потирая ушибленный нос. — Я жалобу накатаю, тебя заблокируют к чертям!

— Выходи! — заорала она, разворачиваясь к нему всем корпусом.

Ее левая рука уже сжимала перцовый баллончик. Палец дрожал на кнопке распылителя.

— Поездка окончена!

Мужик посмотрел ей в глаза и осёкся. В них было столько бешенства, столько сконцентрированной ненависти к миру, копившейся два года, что он понял — эта психованная действительно брызнет. А может, и ножом ударит.

— Больная… — буркнул он и вывалился под дождь, хлопнув дверью так, что машина содрогнулась.

Кира осталась одна в тишине, нарушаемой только барабанной дробью дождя по крыше. На экране телефона высветилось уведомление: «Заказ отменён. Ваш рейтинг снижен».

Она уронила голову на руль и закричала — это был долгий, хриплый вой отчаяния. Ей двадцать четыре года. Она должна была стать дизайнером, сидеть в светлом офисе с макбуком, рисовать логотипы для модных брендов и пить латте. А вместо этого она развозит пьяных хамов, живёт в комнате с тараканами и выплачивает кредит за парня, который сбежал полгода назад, прихватив все её сбережения и оставив только долги.

«У меня нет будущего. Я просто бензин для этой машины. Я сгораю, чтобы кто-то другой мог ехать».

В боковое стекло деликатно постучали.

Кира вздрогнула, снова схватившись за баллончик. Неужели тот урод вернулся качать права? Она чуть опустила стекло, готовая к атаке.

Под дождём стоял человек под огромным чёрным зонтом. Лица было не разглядеть, только безупречный серый костюм, на который каким-то чудом не попадало ни капли грязной воды.

— Такси свободно? — голос незнакомца звучал спокойно, мягко, полностью лишённый той липкой сальности, к которой она привыкла.

— Я не работаю. Смена окончена, — отрезала Кира.

— Жаль. А я думал, вам нужны деньги. Много денег.

Кира насторожилась.

— Вы кто?

Человек чуть наклонил зонт. В свете уличного фонаря мелькнуло молодое, гладкое лицо, но глаза… Глаза казались невероятно старыми.

— Я тот, кто знает, как сильно вы хотите сжечь этот город, Кира.

Она похолодела. Она не называла своего имени. В приложении такси она значилась просто как «Водитель».

— Откуда вы…

— Я знаю про кредит. Про Антона, который вас кинул. Про то, что вы рисуете в блокноте, пока стоите в пробках. У вас талант, Кира, — он улыбнулся одними уголками губ. — Талант выживать.

Он протянул ей конверт через приоткрытое окно. Чёрный, плотный, абсолютно сухой, несмотря на ливень.

— Что это? Закладка? — Кира не спешила брать. — Я наркоту не вожу.

— Это приглашение. Игра. Победитель получает всё. Любое желание. Хотите вернуть деньги? Хотите найти Антона и переломать ему ноги? Хотите, чтобы весь мир узнал ваше имя?

— А если я проиграю? — Кира смотрела на чёрный прямоугольник как заворожённая.

— А что вам терять? — усмехнулся незнакомец. — Рейтинг в такси?

Это был удар под дых. Ей действительно нечего было терять. Она находилась на самом дне, и снизу никто не стучал. Её жизнь стоила меньше, чем этот подержанный «Солярис».

Кира выхватила конверт. Пальцы коснулись дорогой бумаги.

— Где и когда?

— Там всё написано. И помните, Кира: злость — это хорошее топливо. Но на нём далеко не уедешь, если нет цели.

Человек развернулся и растворился в темноте так же внезапно, как и появился, будто его стёрли ластиком. Только чёрный конверт на пассажирском сиденье доказывал, что она не сошла с ума.

Кира вскрыла печать. Внутри была карта и одна фраза, выведенная тиснёным золотом:

«Приходи такой, какая ты есть. Маски оставим другим».

Она завела мотор. Впервые за год она точно знала, куда едет.

Глава 4. Начало

Полковник Громов, начальник колонии, питал глубокое отвращение к неопределённости. За тридцать лет службы устав въелся в его подсознание настолько глубоко, что любой сбой в отлаженной системе вызывал у него глухое, ноющее раздражение. Однако то, что лежало сейчас перед ним на столе, было не просто сбоем — это казалось вопиющим нарушением всех мыслимых порядков.

Громов с нескрываемой брезгливостью оттолкнул папку. Тонкий лист бумаги, легко скользнув по лакированной поверхности, замер у самого края столешницы. На документе отсутствовали привычные министерские печати, синие штампы прокуратуры или ссылки на судебные решения. Лишь в углу чернела тиснёная эмблема — странный, геометрически неправильный лабиринт, от одного взгляда на который начинала болеть голова. Внизу стояла размашистая, властная подпись, не принадлежащая никому из тюремного начальства. Она принадлежала тем, кто это начальство назначает.

— Леонтьев! — рявкнул полковник, не поднимая тяжёлого взгляда от документа.

Леон стоял у двери в привычной позе: руки за спиной, плечи опущены, взгляд упёрт в носки казённых ботинок. Конвойный снял с него наручники всего минуту назад, но невидимая тяжесть металла, казалось, всё ещё сжимала запястья, напоминая о себе фантомной болью.

— Я здесь, гражданин начальник.

— Ты кто такой вообще? — Громов наконец поднял на заключённого налитые кровью глаза.

Он грузно поднялся из кресла и подошёл к Леону вплотную, обдав того густой смесью запахов дешёвого табака, крепкого кофе и застарелого пота.

— Я твоё дело дважды перечитывал. Учитель физики. Непреднамеренное убийство. Срок — восемь лет, отсидел три. Ни связей, ни денег. Жена бросила, квартиру банк забрал за долги. В зоне — тише воды, ниже травы. Так почему за тобой присылают такой ордер?

— Я не знаю, — честно ответил Леон. Голос его, отвыкший от долгих разговоров, звучал тихо и хрипло.

— «Временное этапирование для участия в следственном эксперименте особой важности», — с ядом в голосе процитировал Громов, тыча толстым пальцем в чёрную бумагу. — Без конвоя. Срок возвращения — открытый. Это что за бред? Ты куда собрался, физик? На курорт?

— Мне предложили… шанс.

Громов прищурился, вглядываясь в лицо осуждённого. В этих стенах он видел многое: животный страх, звериную злобу, тупое смирение, изворотливую хитрость. Но в глазах этого забитого интеллигента сейчас горело что-то такое, чего здесь быть не могло. Это была даже не надежда, а какая-то фанатичная, пугающая решимость. Так смотрит смертник, которому объявили, что казнь отменяется из-за поломки механизма.

— Слушай меня, Леонтьев. Я не знаю, кому ты продал душу и какие бумаги подписал, но по реестру ты всё ещё мой, — полковник понизил голос, переходя на зловещий шёпот. — В инструкции есть примечание: «В случае невозвращения объекта Л-37 в установленный срок, списать как убывшего по независящим от администрации причинам». Понимаешь, что это значит?

Леон медленно кивнул. Он прекрасно понимал. Билет был в один конец. Либо он выигрывает и переписывает реальность, в которой он заключённый, либо навсегда исчезает из всех списков, словно его никогда и не существовало.

— Понимаю.

— Вали отсюда, — Громов махнул рукой, мгновенно теряя к нему интерес. Ему стало не по себе от этого разговора. — На выходе тебе выдадут гражданское. Машина ждёт.

Тяжёлые железные ворота лязгнули за спиной, с грохотом отсекая въевшийся запах хлорки и безнадёжности. Леон жадно вдохнул. Осенний воздух был пропитан запахом бензина, мокрого асфальта и прелой листвы.

У ворот стоял чёрный седан с тонированными стёклами. Водитель не вышел, лишь сухой щелчок дверного замка пригласил пассажира внутрь. Леон сел на заднее сиденье, погружаясь в прохладу кожаного салона. Машина плавно тронулась, увозя его не на долгожданную свободу, а на Арену.

Город за окном сменился угрюмой промзоной, затем потянулись пустыри, заросшие полынью. Туман здесь был густым, как молоко, он глушил свет фар и звуки мотора, превращая поездку в путешествие сквозь вату.

Конечной точкой маршрута оказался старый Северный автовокзал. Бетонный скелет здания, брошенного недостроенным ещё в девяностых, торчал из тумана, словно обглоданная гигантская кость.

Машина остановилась.

— Приехали, — буркнул водитель, не оборачиваясь. — Дальше пешком.

Леон вышел. Пронизывающий ветер тут же пробрался под тонкую куртку, которую ему выдали на складе — явно с чужого плеча, великоватую в плечах. Он поёжился, оглядываясь.

Под единственным работающим фонарём, чей свет нервно мигал и дрожал, уже собирались люди. Тени в тумане.

Марк был там одним из первых. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к шершавой бетонной колонне. Дорогое кашемировое пальто, кожаная сумка в руке, идеально выбрит — он выглядел так, словно ждал бизнес-джет, а не призрачный автобус в никуда. Профессиональным взглядом хирурга Марк сканировал каждого прибывающего, мгновенно оценивая риски и жизнеспособность организма.

«Бледность, характерная для авитаминоза и отсутствия солнца, — отметил он про себя, глядя на подошедшего Леона. — Тремор рук. Истощён, но двигается собранно. Опасен своей непредсказуемостью».

Из темноты, резко, словно вынырнув из мутной воды, появилась девушка. Руки глубоко в карманах безразмерной толстовки, капюшон натянут на самые глаза. Она двигалась пружинисто, готовая в любой момент отпрыгнуть или нанести удар. Кира.

— Тоже «счастливчики»? — бросила она хрипло, окинув мужчин колючим, недоверчивым взглядом. В пальцах она нервно крутила незажжённую сигарету.

— Похоже на то, — вежливо отозвался Леон.

К кругу света подтягивались остальные. Десять человек. Десять переменных в неизвестном уравнении. Марк продолжал свой безмолвный осмотр.

Чуть поодаль, нервно переступая с ноги на ногу, стоял парень лет двадцати пяти в дорогом, но измятом пиджаке. Он не мог устоять на месте ни секунды: пальцы постоянно двигались, теребя край кармана, потирая лицо, щёлкая суставами. Глаза бегали, оценивая остальных с лихорадочным, нездоровым блеском.

«Адреналиновая зависимость, — мысленно поставил диагноз Марк. — Истощение нервной системы, обезвоживание. Похож на человека, который поставил на зеро всё, включая собственные почки, и проиграл. Он ищет здесь не чуда, а возможности отыграться».

Рядом с колонной застыл мужчина в рясе. Поверх чёрного облачения была нелепо накинута кожаная куртка. Он сжимал в руке чётки так сильно, что пальцы побелели. Лицо одутловатое, с характерной красной сеткой сосудов на носу. «Алкоголь, — отметил Марк. — Хроническая гипертония. Священник, который пытается заглушить совесть чем-то крепким».

Но самым тяжёлым зрелищем была пара у старой билетной кассы. Совсем юные, почти дети. Парень в костюме, который когда-то был праздничным, а теперь был заляпан грязью. И девушка… В светлом пальто, из-под которого виднелся край кружевного свадебного платья, она опиралась на парня всем весом. Бледная, почти прозрачная кожа, синюшные губы, тёмные круги под глазами. Она дышала тяжело, со свистом.

«Терминальная стадия, — Марк нахмурился. — Сердечная или лёгочная недостаточность. Ей осталось недолго. Дни, может быть, недели. Парень здоров, но смотрит на неё с таким отчаянием, что готов отдать ей своё сердце прямо здесь, голыми руками».

Группу дополняли огромный лысый мужчина, похожий на скалу и прихрамывающий на правую ногу, молодой испуганный студент в больших наушниках и женщина лет пятидесяти, прижимающая к груди старую сумку так, будто там лежал миллион долларов или бомба.

— Десять, — прохрипела Кира, наконец прикуривая. Огонёк зажигалки на секунду осветил её лицо — молодое, но искажённое злостью. — Удобно делить.

— Прошу на борт, — внезапно проскрежетал динамик, скрытый где-то в бетонных перекрытиях.

Из тумана, бесшумно, как призрак, выплыл автобус. Старый жёлтый «Икарус», какие ходили ещё в девяностых. Здесь, среди руин, он выглядел странно уютным и одновременно зловещим. Фары били мутным жёлтым светом, разрезая мглу.

Двери с шипением открылись. Салон был пуст. Окна плотно зашторены чёрной тканью, отрезая любой контакт с внешним миром.

Священник перекрестил двери, прежде чем ступить на подножку. Парень в мятом пиджаке влетел в салон первым, расталкивая остальных, будто боялся, что места закончатся. Жених бережно, почти на руках, внёс свою невесту.

Марк задержался у входа и посмотрел на Леона.

— Вы выглядите так, будто сейчас упадёте, — тихо заметил он. — Если станет плохо — скажите мне.

Леон удивлённо поднял глаза. Участие было последним, чего он ожидал здесь.

— Спасибо. Я… я справлюсь.

Они вошли внутрь. Двери закрылись, окончательно отсекая их от привычного мира. «Икарус» дернулся и двинулся вперед. В салоне пахло вековой пылью и старым велюром.

— Дамы и господа, — раздался голос из динамиков. Синтезированный, лишённый человеческих интонаций. — Приветствуем вас в Игре. Время в пути — неизвестно. Просьба не пытаться смотреть в окна.

Парень в пиджаке нервно хихикнул, но тут же закрыл рот ладонью.

Леон сел у прохода. Он чувствовал вибрацию пола всем телом. Они ехали долго, петляя, словно водитель намеренно хотел запутать следы.

— Куда мы едем? — дрожащим голосом спросила Невеста, положив голову на плечо мужа.

Марк, сидевший через проход, ответил, глядя перед собой:

— Туда, где наши диагнозы не имеют значения.

Леон повернулся к нему.

— Вы всех уже оценили, доктор? — спросил он тихо. — Кто из нас не доедет?

Марк встретил его взгляд. В полумраке салона его лицо казалось высеченным из камня.

— Девушка, — он кивнул на невесту. — Или священник. Сердце может не выдержать стресса. А вы… вы здоровы физически. Но у вас взгляд человека, который умер три года назад.

Автобус плавно затормозил. Свет в салоне не погас, наоборот — вспыхнул ярче, резанув по глазам.

— Мы прибыли, — произнёс голос.

Двери открылись. Вместо ожидаемой темноты или сырого подвала в салон ворвался запах свежего, влажного воздуха и дорогих духов.

Леон вышел первым и замер.

Перед ними, залитый ослепительным светом прожекторов, стоял великолепный особняк. Колонны, мраморные ступени, идеально подстриженные кусты вдоль аллеи — всё это выглядело как резиденция дипломата или закрытый загородный клуб для миллионеров. Контраст с грязным автовокзалом и старым автобусом был настолько резким, что казался галлюцинацией.

На верхней ступени лестницы стоял человек в сером костюме. Тот самый.

— Добрый вечер, дамы и господа, — его голос был мягким и приветливым, обволакивающим, как бархат. — Добро пожаловать домой. Ну, или в ваш дом на ближайшее время.

Группа медленно выходила из автобуса, озираясь по сторонам, как стайка испуганных зверьков. Кира скептически хмыкнула, глядя на мраморные статуи, но промолчала.

— Я — Куратор, — представился мужчина. — Прошу вас, проходите. Вы, должно быть, устали с дороги.

Внутри особняк оказался ещё роскошнее. Высокие потолки, хрустальные люстры, отбрасывающие мириады бликов, картины в тяжёлых золочёных рамах.

— Сегодняшний вечер — для вашего отдыха, — продолжил Куратор, ведя их через холл. — Никаких испытаний. Никаких вопросов. Вам нужно выдохнуть прежнюю жизнь, прежде чем вдохнуть новую. Каждому подготовлена комната. Там вы найдёте всё необходимое: душ, свежую одежду. Через час жду вас в обеденном зале. Ужин остывает.

Ровно через час они собрались за длинным столом, накрытым накрахмаленной белой скатертью.

Атмосфера изменилась. Горячий душ и чистая одежда сделали своё дело — люди больше не напоминали беглых каторжников. Леон одёрнул манжеты пиджака. Костюм сидел идеально, будто невидимый портной снимал мерки, пока он спал. Марк выглядел так, словно пришёл на светский раут, а не на игру на выживание. Даже парень в мятом пиджаке — теперь в свежей рубашке — казался более собранным, хотя его глаза всё ещё бегали по сторонам.

Персонал бесшумно разливал вино и расставлял тарелки. Куратор сидел во главе стола, но молчал, с интересом ученого наблюдая за гостями.

Тишина становилась неловкой, давящей. Слышно было только звяканье приборов о фарфор.

Марк отложил вилку и первым нарушил молчание. Он посмотрел на Леона.

— У вас, простите, очень характерная осанка, — заметил он спокойным тоном. — Привыкли стоять перед аудиторией? Вы учитель?

Леон медленно кивнул, делая глоток воды.

— Был им. Физика. А вы, судя по цинизму и взгляду — врач?

— Кардиохирург, — коротко ответил Марк. — Меня зовут Марк.

— Леон.

— Григорий, — тут же вклинился парень с бегающими глазами, нервно улыбнувшись. — Финансы. Ну… инвестиции.

— Кира, — буркнула девушка, не поднимая глаз от тарелки.

— Отец Павел, — тихо произнёс священник, с тоской глядя на графин с вином.

Разговор, начавшись с осторожностью, потёк свободнее. Имена звучали в тишине огромного зала, переплетаясь с ароматами изысканной еды. Антон и Настя, Женя, Виктор, Светлана.

Десять человек, заброшенных судьбой в этот странный дворец, впервые посмотрели друг другу в глаза не как на врагов, а как на сотрапезников.

Куратор улыбнулся краешком губ, поднимая бокал, в котором играло рубиновое вино.

— За знакомство.

Глава 5. Клятва Гиппократа

Ужин подходил к концу. Вино в бокалах было тёмно-рубиновым, густым. Леон наблюдал, как свет играет в красной жидкости, размышляя о физике текучих тел. Он так и не притронулся к алкоголю — привычка сохранять ясность ума, выработанная годами в камере, оказалась сильнее искушения расслабиться.

— За знакомство, — эхом отозвался Григорий, опрокидывая бокал одним жадным глотком. Его рука дрогнула, и одинокая красная капля упала на белоснежную скатерть. Пятно начало медленно расползаться, впитываясь в ткань и напоминая свежую рану на снегу. Марк проследил за ним взглядом.

— Прекрасное вино, — голос Куратора разрезал звон вилок, заставив всех замереть. — Но, полагаю, вы здесь не ради гастрономии.

Он поставил свой бокал на стол.

— Вы все подписали согласие на участие. Вы все хотите изменить Прошлое. Но Леонид Викторович не даст соврать: в любой замкнутой системе ресурсы ограничены.

Леон поднял взгляд от тарелки, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

— О чём вы?

— О победителе, — спокойно ответил Куратор, обводя присутствующих холодным, оценивающим взглядом. — Приз только один. Исполнение желания — это колоссальный энергетический ресурс, требующий всей энергии Вселенной. Десять участников. Девять проигравших. Один победитель.

В зале воцарилась тишина. Григорий перестал жевать, застыв с полуоткрытым ртом. Священник замер, сжимая нательный крест.

— В смысле — один? — хрипло спросила Кира, нервно комкая салфетку. — В контракте этого не было.

— Пункт 4, раздел «Особые условия», мелкий шрифт, — равнодушно отозвался Куратор, словно объяснял очевидные вещи нерадивым студентам. — Мы не можем изменить реальность для всех. Это нарушит баланс Вселенной. Вы должны сами определить, чьё желание весомее.

Он сделал паузу и добавил с лёгкой улыбкой:

— Путём выбывания остальных.

Марк медленно положил вилку. Звон металла о фарфор прозвучал в тишине оглушительно.

— Выбывания? — переспросил он ледяным тоном. — Вы имеете в виду устранение?

— Интерпретируйте, как хотите, Марк Александрович. Убедите их сдаться. Заставьте уйти. Или…

Марк резко поднялся. Стул с противным скрежетом отъехал назад.

— Я не участвую в этом.

Он оправил пиджак, глядя на Куратора с нескрываемым презрением. Вся его фигура выражала протест цивилизованного человека против варварства.

— Я врач. Я давал клятву сохранять жизнь, а не участвовать в крысиных бегах на выживание. Это безумие. Я разрываю контракт. — Он развернулся и уверенным шагом направился к массивным дверям. — Я требую предоставить мне транспорт до города. Немедленно.

Никто не вскочил, чтобы его схватить. Охрана не появилась из ниоткуда. Куратор даже не повернул головы, продолжая аккуратно, с хирургической точностью разрезать стейк.

— Вы вольны уйти, доктор, — произнёс он спокойно ему в спину. — Дверь открыта. Пешком до трассы около десяти километров, но, полагаю, вас это не остановит.

Марк взялся за холодную бронзовую ручку двери.

— Но прежде, чем вы выйдете, — голос Куратора стал жёстче, потеряв светскую мягкость, — посмотрите на девушку. На Анастасию.

Марк замер. Рука застыла на дверной ручке. Он медленно обернулся.

Невеста, Настя, сидела, бессильно привалившись к плечу мужа. Она была пепельно-бледной, на лбу выступила крупная испарина. Дыхание было поверхностным, со свистом, губы приобрели пугающий синюшный оттенок. Она пыталась сделать глоток воды, но пальцы дрожали так сильно, что жидкость расплёскивалась на подбородок.

— Стеноз митрального клапана, критическая стадия, плюс лёгочная гипертензия, — ровным голосом произнёс Куратор, глядя в лежащие перед ним бумаги. — Ей осталось жить от силы пару дней без квалифицированной помощи. А при здешнем уровне стресса — может, и пару часов.

Антон, жених, вскинул голову. В его глазах читался животный ужас.

— Доктор… — прошептал он одними губами.

— Мы не приглашали врачей специально, Марк Александрович, — продолжил Куратор, наконец отложив приборы. — Так совпало. Вы здесь единственный медик. Скорая сюда не приедет — это закрытая частная территория, нас нет на картах навигатора. Если вы сейчас уйдёте… кто купирует ей ночной приступ? Учитель физики? Студент? Или отец Павел отмолит её?

Священник опустил глаза, судорожно сжимая крест.

Марк стоял у двери, разрываемый надвое. Логика кричала, что нужно бежать, что это ловушка, секта. Но профессиональный долг, вбитый годами практики, держал крепче любых цепей. Он видел цианоз носогубного треугольника у девушки. Он слышал её хрипы через весь зал. Если он уйдёт, она умрёт. И это будет на его совести. Снова смерть, которую он мог предотвратить, но не стал.

— Вы ублюдок, — тихо сказал Марк, глядя на Куратора с ненавистью.

— Я реалист, — парировал тот. — Так что, доктор? Ваша гордость или её жизнь?

Марк с силой сжал ручку двери, а потом… отпустил её.

Он быстрым шагом вернулся к столу, но не сел на своё место. Он подошёл к Насте, взял её тонкое запястье, проверяя пульс.

— Нитевидный, — процедил он сквозь зубы. — Антон, у вас есть лекарства?

— Да, в сумке… но там мало осталось.

— Я посмотрю после ужина.

Марк выпрямился и посмотрел на Куратора тяжёлым взглядом.

— Я остаюсь. Пока она жива — я остаюсь. Но не надейтесь, что я буду играть в ваши игры.

— О, вы будете, Марк, — Куратор позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. — Обстоятельства заставят.

Он сделал короткий знак рукой. Люди, стоявшие у стен как безмолвные тени, бесшумно подошли к столу. В руках у них были подносы, накрытые высокими серебряными крышками-клоше. Они поставили их перед каждым участником.

— Десерт? — нервно хихикнул Григорий, вытирая испарину со лба.

— Память и средство, — загадочно ответил Куратор. — Открывайте.

Леон поднял тяжёлую серебряную крышку. И застыл. Сердце сбилось с ритма, а затем забилось где-то в горле, мешая дышать.

На чёрной бархатной салфетке лежал пистолет Макарова. Хищный, воронёный, пахнущий маслом. Но Леон смотрел не на него. Рядом с оружием лежали детские очки. С треснувшим левым стеклом и дужкой, небрежно перемотанной синей изолентой. Очки Димы. Те самые, которые упали на пол за секунду до трагедии.

Леон медленно протянул руку, касаясь холодного пластика. Его пальцы дрожали.

— Откуда… — прохрипел он, поднимая взгляд на Куратора. — Они же были в вещдоках. В архиве суда.

— Это неважно, Леонид Викторович, — спокойно ответил Куратор. — Мы посчитали, что вам нужен стимул. Напоминание о том, почему вы должны нажать на курок.

Леон огляделся. У Марка рядом с пистолетом лежала распечатка кардиограммы — та самая зловещая прямая линия. У Киры — брелок в виде пушистого зайца, грязный и потрёпанный. У Антона — пустая бархатная коробочка из-под обручальных колец.

— Это ПМ, — буднично пояснил Куратор, игнорируя шок гостей. — И ваш личный триггер. У каждого из вас — один патрон.

— Зачем? — спросила Кира, сжимая в руке грязного зайца.

— В этом доме десять спален. Замков на дверях нет, — Куратор поправил галстук. — Я не могу гарантировать, что у кого-то из ваших соседей ночью не сдадут нервы. Это ваша страховка.

— Вы хотите, чтобы мы перестреляли друг друга? — спросил Леон. Он наконец оторвал взгляд от очков и взял в руки тяжёлый пистолет.

— Я ничего не хочу. Я даю вам выбор. Защищать своё прошлое или уничтожить чужое будущее.

Куратор встал и направился к выходу.

— Завтра в 9:00 общий сбор в холле. Первое испытание. Постарайтесь выспаться. И… будьте осторожны. Случайные выстрелы такие громкие в тишине старого дома.

Он вышел. Двери закрылись, снаружи лязгнул тяжёлый засов. Их заперли в жилом крыле.

Несколько секунд все сидели неподвижно. Первым зашевелился Григорий. Он схватил пистолет трясущимися руками, чуть не уронив его в тарелку с недоеденным десертом.

— Психи… Они психи… — бормотал он, лихорадочно пытаясь спрятать оружие во внутренний карман пиджака.

— Не дури! — рявкнул Виктор, хромой громила. — На предохранитель поставь, идиот! Прострелишь себе печень раньше времени.

Антон действовал молча и пугающе быстро. Он сгрёб пистолет Насти, сунул его себе за пояс, потом взял свой.

— Идём, — сказал он жене, помогая ей встать. — Доктор… вы зайдёте?

— Через пять минут, — кивнул Марк.

Хирург всё ещё смотрел на пистолет, лежащий перед ним. Его руки, созданные для того, чтобы шить и чинить, отказывались касаться орудия убийства.

Люди начали расходиться. Стулья скрипели по паркету. Кто-то прятал оружие, кто-то нёс его в руках, опасливо косясь на соседей. Вскоре в огромном зале остались только двое. Леон и Марк.

Марк наконец взял пистолет, взвесил на руке.

— Ты ведь понимаешь, Леон, — сказал он, не глядя на учителя. — Я не мог уйти.

— Понимаю. Ты заложник своей совести. Это, пожалуй, самый крепкий замок из всех существующих.

— А ты? — Марк поднял на него глаза. — Тебя здесь никто не держит. Ты не врач. Почему ты не ушёл за мной?

Леон посмотрел на своё отражение в тёмном окне. Усталое лицо, короткая тюремная стрижка.

— Потому что мне некуда идти, Марк. Моя жизнь закончилась три года назад в школьном коридоре. Там, за дверью — пустота. А здесь… здесь есть хотя бы призрачный шанс всё исправить.

Леон встал, сунул ПМ за пояс. Холодная сталь неприятно коснулась живота.

— Спокойной ночи, доктор. Надеюсь, нам не придётся пользоваться этими подарками.

Леон поднялся в свою комнату. Роскошь интерьера раздражала: огромная кровать с балдахином, антикварный столик, ковёр с высоким ворсом — декорации для красивой жизни, которой у него больше не было. И никакой задвижки на двери.

Он пододвинул тяжёлое кресло, уперев его спинкой под дверную ручку. Слабая баррикада, но, если кто-то попытается войти, грохот разбудит его.

Он сел на край кровати. Достал пистолет, положил на прикроватную тумбочку. Рядом выложил очки Димы. Два предмета. Один из прошлого, другой для будущего. Оба несли смерть.

В коридоре было тихо. Но это была обманчивая тишина. Леон знал, как звучит воздух, когда в замкнутом пространстве заперты напуганные мужчины — воздух густеет, наполняется страхом.

Стук в дверь был едва слышным. Почти царапанье. Леон мгновенно схватил пистолет, направив ствол на дверь.

— Кто? — громко спросил он.

— Это Женя… студент, — голос из-за двери дрожал. — Леонид Викторович, можно к вам? Пожалуйста.

Леон колебался секунду.

— Заходи. Руки держи на виду.

Дверь приоткрылась, сдвигая кресло с противным скрежетом. Женя проскользнул внутрь. На нём была объёмная толстовка, наушники висели на шее. Он выглядел испуганным до смерти.

— Я к тому качку, Виктору, зашёл сначала… думал, может, объединимся, — затараторил он, прижимаясь спиной к стене. — А он… он нож достал. Свой, охотничий. Сказал, чтобы я валил, пока цел.

— Виктор привёз нож? — нахмурился Леон.

— Ага. Огромный такой. Леонид Викторович, можно я здесь побуду? На полу, в углу. Я тихо. Просто… у меня тоже есть пистолет, но я боюсь его даже трогать.

Он с опаской вытащил ПМ из кармана «кенгурушки», держа его двумя пальцами.

Леон вздохнул. Выгнать парня в коридор было бы жестоко.

— Клади на стол. И ложись на кушетку, — он кивнул в угол. — Но предупреждаю: дёрнешься — я стреляю. Тюрьма отучает от доверия.

— Спасибо, — выдохнул Женя с облегчением.

Он свернулся калачиком на узкой кушетке, не снимая кроссовок.

— А вы что хотите исправить, Леонид Викторович? — тихо спросил он через минуту.

Леон посмотрел на треснувшие очки, в которых отражался тусклый свет лампы.

— Инерцию, Женя. Ошибку импульса. А ты?

— А я хочу, чтобы мама не садилась в тот самолёт…

Леон погасил свет. Теперь они остались в темноте. Двое в комнате, восемь за стенами. И десять патронов на всех.

Глава 6. Пока смерть не разлучит

Дверь в комнату молодожёнов была приоткрыта. Марк толкнул створку и шагнул внутрь без стука, сжимая в руке лишь небольшую кожаную сумку — личную аптечку, которую он всегда возил в машине и которую, к счастью, у него не отобрали.

Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным сладковатой затхлостью и резким ароматом сердечных капель. Настя полулежала на высокой кровати, утопая в подушках. В тусклом свете ночника её свадебное платье казалось не белым, а грязно-серым, напоминая погребальный саван. Кружева сбились, подол небрежно свешивался на пол.

Её дыхание сопровождалось тяжёлым, влажным хрипом. Антон стоял перед ней на коленях, удерживая её ледяную ладонь в своих руках. Он раскачивался из стороны в сторону, быстро и лихорадочно шепча слова, похожие то ли на молитву, то ли на заклинание.

— Отойди, — негромко скомандовал Марк, приближаясь к кровати.

Антон дёрнулся, его рука метнулась к поясу, где торчала рукоять пистолета, но, узнав врача, он тут же обмяк, словно лишился внутренней опоры.

— Доктор… Ей хуже. Она задыхается.

Марк опустился на край постели. В этот момент профессиональные рефлексы вытеснили все лишние эмоции. Он перестал быть игроком, заложником или случайным попутчиком, вновь превратившись в отлаженный годами практики механизм спасения.

— Настя, посмотри на меня. Не закрывай глаза, слышишь? Смотри на меня.

Он нашёл её запястье. Пульс частил, напоминая биение птицы в тесной клетке — неровный, за сто двадцать ударов, едва ощутимый.

— Антон, что у вас есть? Быстро. Выкладывай всё.

Парень дрожащими руками высыпал на прикроватную тумбочку содержимое полиэтиленового пакета: блистеры, флаконы, ампулы.

— Фуросемид, Верошпирон, Дигоксин… Нитроспрей.

— Давай фуросемид. Две таблетки. И воды, только немного, один глоток. Ей нужно снизить нагрузку на сердце.

Марк ловко закинул таблетки девушке в рот, помог запить, придерживая её голову.

— Теперь сиди. Не ложись. Жидкость должна уйти вниз, иначе отёк лёгких усилится.

Его взгляд остановился на корсете. Жёсткая шнуровка впивалась в тело, не давая грудной клетке расширяться.

— Повернись.

Марк решительно расстегнул крепления, ослабляя шнуры. На бледной спине девушки остались глубокие красные следы.

— Зачем вы её так затянули? — бросил он через плечо. — Ей и так дышать нечем, а вы заковали её в тиски.

— Она хотела быть красивой, — тихо ответил Антон. Он смотрел на жену с такой смесью нежности и боли, что Марку стало не по себе. — Это же наша свадьба.

— Была свадьба, — прохрипела Настя, пытаясь улыбнуться посиневшими губами. — Вчера.

Марк достал стетоскоп, приложил мембрану к её груди. Сердце билось глухо, с шумами, напоминающими трение наждачной бумаги о камень. Лёгкие свистели, словно неисправные меха.

— Рассказывайте, — сказал он, не убирая стетоскопа, чтобы отвлечь её от паники. — Как вы сюда попали? Почему в платье?

Антон сел на пол, прижавшись спиной к кровати и обхватив голову руками.

— Мы знали диагноз. Врачи давали полгода, максимум. Мы решили не ждать. Подали заявление, нас расписали экстренно, вчера днём. Ресторан, гости… Настя была такой счастливой. Она танцевала. Он с трудом сглотнул вязкий ком в горле. — Я просил её: не надо, сядь, отдохни. А она: «Я хочу прожить этот день на полную, даже если он последний».

— И он чуть не стал последним, — сухо констатировал Марк, меняя точку прослушивания.

— Да. Прямо во время танца. Она упала. Скорая ехала сорок минут по пробкам. Врачи приехали, посмотрели… сказали, что это отёк лёгких, начало конца. Что везти в больницу нет смысла — не доедет. Вкололи морфин и уехали, велели готовиться.

Марк убрал стетоскоп. Дыхание девушки становилось чуть ровнее — таблетки и вертикальная поза начали действовать.

— И тогда появился он?

— Куратор? — Антон кивнул. — Прямо в подсобке ресторана, куда мы её перенесли. Гости уже разошлись, думая, что она просто переутомилась. Я сидел с ней, а этот человек в сером костюме вошёл и положил чёрный конверт на ящик с напитками.

— Что он сказал?

— Сказал: «Медицина здесь бессильна, Антон. Но физика — нет. Я предлагаю вам свадебное путешествие. Приз — новое сердце. Абсолютно здоровое. Не донорское, а её собственное, но обновлённое».

Настя открыла глаза. В них стояли слёзы.

— Я не хотела, — прошептала она едва слышно. — Я сказала Антону, чтобы он оставил меня. Я не хочу, чтобы он… чтобы он рисковал собой. Но он…

— Я подписал контракт за нас обоих, — твёрдо перебил Антон. — Я погрузил её в машину прямо в платье. Мы даже не заезжали домой.

Он посмотрел на Марка снизу вверх взглядом побитой собаки, которая всё ещё надеется на чудо.

— Доктор, скажите честно. Сколько у нас времени?

Марк посмотрел на Настю. Она была совсем ребёнком. Двадцать, может, двадцать один год. Тонкие черты лица, спутанные светлые волосы. Ей бы жить да жить. Но её «мотор» был изношен, как у глубокого старика.

Врать он не умел. Не в таких ситуациях.

— В этих условиях? Без кислорода, без реанимации, на одних таблетках? — Марк устало потёр переносицу. — Если не будет приступов — два-три дня. Если будет сильный стресс — сердце может остановиться в любую секунду.

Антон побледнел ещё сильнее, хотя казалось, что это невозможно.

— Но я здесь, — добавил Марк, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Я сделаю всё, что смогу. Я знаю, как стабилизировать её состояние.

— Почему? — спросила Настя. — Вы же хотели уйти. Мы для вас — конкуренты. Если я умру, ваши шансы на победу вырастут. Девять вместо десяти.

Марк усмехнулся — горько, зло, адресуя эту усмешку самому себе.

— Потому что я эгоист, Настя. Я не смог спасти последнюю пациентку на своём операционном столе. И я не дам Смерти забрать тебя у меня на глазах. Это уже личное.

Он встал, убрал стетоскоп в карман.

— Спите. Точнее, постарайся подремать сидя, Антон обложит тебя подушками. Я зайду утром перед испытанием.

Марк направился к двери.

— Доктор! — окликнул его Антон.

Марк обернулся. Парень уже не сидел на полу. Он стоял, сжимая в руке пистолет, который до этого валялся на ковре. Его поза изменилась: исчезла растерянность, появилась пугающая собранность.

— Если… если завтра будет нужно… кого-то убрать, чтобы мы прошли дальше… — его голос дрожал, но взгляд был прямым и тяжёлым. — Я это сделаю. Ради неё. Не вставайте у меня на пути, ладно?

Марк посмотрел на грязный подол свадебного платья, на перепуганное лицо Насти и на чёрный ствол пистолета в руках вчерашнего жениха.

— Спокойной ночи, Антон. На предохранитель поставь.

Он вышел в коридор. Дверь закрылась за спиной с тихим щелчком.

Марк прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Сердце билось тяжело и гулко. Он понимал, что Антон не шутит. Этот мальчик, который, наверное, и мухи в жизни не обидел, ради своей умирающей невесты превратится в монстра. И самое страшное было то, что Марк его понимал.

В темноте коридора скрипнула половица.

Марк открыл глаза. В дальнем конце холла, у лестницы, мелькнула тень — большая, грузная, хромающая. Виктор. Громила не спал. Он патрулировал территорию, и в его руке тускло блеснуло лезвие ножа.

Марк бесшумно скользнул в свою комнату и плотно подпёр дверь тяжёлым креслом.

Игра началась.

Глава 7. Сила трения

Утро началось не с привычных звуков пробуждения, а с тяжёлого металлического лязга засовов, прокатившегося эхом по коридорам. На часах было половина девятого, когда двери в обеденный зал распахнулись, приглашая участников внутрь. Но столы встретили их пустотой: ни еды, ни воды. Белоснежные скатерти сияли стерильной, издевательской чистотой. Лишь в центре стола, на плотном белом картоне, чернела короткая надпись:

«Голод обостряет инстинкты. Сбор в холле через 15 минут».

Леон вышел из комнаты первым. Ночь прошла в полудрёме — он прислушивался к сбивчивому дыханию Жени и бесконечным шорохам в коридоре, так и не сумев по-настоящему сомкнуть глаз. Студент спал беспокойно, то и дело всхлипывая во сне, словно ребёнок, которому снится кошмар.

В коридоре они столкнулись с Марком. Хирург выглядел так, будто вовсе не ложился: рубашка, как всегда, была идеально выглажена, но воспалённые, покрасневшие глаза выдавали крайнюю степень усталости, знакомую людям, отдежурившим несколько суток подряд.

— Как она? — спросил Леон, кивнув на закрытую дверь молодожёнов.

— Жива, — коротко бросил Марк, протирая очки краем рубашки. — Но пульс слишком частый. Она не выдержит нагрузок. Сердце изношено, оно работает на пределе, как старый, готовый отказать механизм.

— Думаешь, будет бег?

— Я думаю, будет ад.

В холле собрались все десять участников. Воздух здесь казался тяжёлым, спёртым, к отчётливому запаху страха примешивался запах немытых тел — вода в душевых оказалась ледяной, и решиться на душ смогли не все.

Священник, отец Павел, трясся мелкой, противной дрожью — похмелье накрыло его с головой. Он прижимал к груди фляжку, пряча её в складках рясы, но не пил — то ли стеснялся посторонних глаз, то ли берёг драгоценные капли на чёрный час. Григорий нервно мерил шагами паркет, без конца теребил пуговицу на пиджаке, которая вот-вот грозила оторваться. Виктор стоял неподвижно, напоминая скалу, скрестив мощные руки на груди. Рукоять ножа демонстративно торчала из-за его пояса — он даже не пытался её скрывать.

Ровно в девять ноль-ноль, без всякого предупреждения, одна из стен холла бесшумно скользнула в сторону. Это оказалась не стена, а огромная панель, искусно замаскированная под дубовую обшивку. За ней открылся зев длинного бетонного коридора, уходящего вниз. Тусклые лампы дневного света мигали, отбрасывая вокруг дёрганые, серые тени.

— Прошу, — голос Куратора раздался из скрытых динамиков, мягкий и пугающе спокойный. — Добро пожаловать на полигон.

Они шли молча. Шаги гулко отдавались в бетоне, словно удары молотка. Коридор привёл их в огромное помещение, похожее на ангар или заброшенную шахту. Потолок терялся в густой темноте, где-то на высоте двадцати метров. Воздух здесь был холодным, пропитанным запахами машинного масла и сырости.

В центре зала возвышалась конструкция, от одного вида которой Леону стало не по себе.

Наклонная плоскость. Гигантский металлический пандус шириной в три метра и длиной метров в пятьдесят, уходящий вверх под крутым углом. Металл был отполирован до зеркального блеска и лоснился, покрытый слоем жирной смазки. На самой вершине пандуса горела зелёная лампа, освещая массивную дверь.

А внизу…

У самого основания горки зияла чёрная яма. Из её недр доносился низкий, утробный гул и скрежет металла, будто там, в глубине, работали гигантские жернова, перемалывающие камни.

— Доброе утро.

Куратор стоял на небольшом балконе сбоку, недосягаемый для игроков, словно зритель в театральной ложе. Он медленно подошёл к краю ограждения, стук каблуков его лакированных туфель звонко разнёсся по металлическому настилу. Безупречно выбритый, свежий, в сером костюме, который сидел как влитой, он казался абсолютно чужеродным элементом в этом грязном промышленном колодце.

Он лениво опёрся на элегантную трость.

— Тема урока: сила трения и гравитация.

Трость указала на блестящий пандус.

— Ваша цель — зелёная лампа наверху. Дверь под ней ведёт к завтраку, горячему душу и… следующему дню жизни.

— Мы должны залезть туда? — усмехнулся Виктор, сплюнув на бетон. — По этой горке? Да раз плюнуть. Я на руках дотянусь.

— Не спешите, Виктор, — мягко остановил его Куратор. — Вы забыли про переменные. Переменная — это «Цепь».

Из бокового прохода со скрежетом выкатили тележку. На ней грудой ржавого железа лежала цепь. Тяжёлая, с крупными, грубо коваными звеньями. К ней были приварены десять широких кожаных поясов с карабинами. Расстояние между поясами составляло полтора метра.

— Вы пойдёте в связке, — пояснил Куратор тоном лектора. — Как альпинисты. Только наоборот. Вы не страхуете друг друга от падения. Вы тянете друг друга.

Он сделал паузу, позволяя смыслу сказанного дойти до сознания слушателей.

— Пандус смазан маслом. Коэффициент трения стремится к нулю. Подняться можно только всем вместе, синхронно работая ногами и руками, цепляясь за редкие выступы. Но есть нюанс. Общий вес вашей группы — около семисот пятидесяти килограмм. Гравитация будет неумолимо тянуть вас вниз. В дробилку.

— Дробилку? — голос Жени сорвался на писк.

— Промышленный утилизатор отходов, — кивнул Куратор. — Очень эффективный.

Игроки замерли. Гул из ямы теперь казался не просто шумом, а голодным рычанием неведомого чудовища.

— Вы понимаете задачу? — продолжил Куратор. — Сила тяги должна превышать силу скатывания. Если кто-то один оступится или ослабнет — он потянет вниз всех. Вся цепочка съедет в яму.

— Это невозможно! — крикнул Марк. — Там девушка! Она едва стоит на ногах! Она не сможет тянуть! Мы все погибнем из-за балласта!

— Жестоко, но справедливо, доктор, — согласился Куратор с лёгкой полуулыбкой. — Именно поэтому на каждом поясе есть замок-расцепитель.

В зале повисла тишина, которая была страшнее гула дробилки.

— Тот, кто находится выше, может отстегнуть того, кто находится ниже. Чтобы облегчить вес цепи. Чтобы спастись самому и спасти тех, кто впереди.

Куратор посмотрел на часы.

— У вас две минуты на построение. Кто пойдёт первым — решать вам. Кто последним — тоже. Время пошло.

— Я иду первым! — рявкнул Виктор, бросаясь к тележке. — Я самый сильный, я буду задавать темп. Кто не успевает — пеняйте на себя.

Он быстро застегнул ремень на своей мощной талии. Щёлкнул карабин.

— Я второй! — тут же подскочил Григорий, трясущимися руками хватаясь за железо. Ему хотелось оказаться как можно дальше от ямы, поближе к силе Виктора.

— Нет, — Марк грубо оттолкнул его. — Второй иду я. Мне нужно контролировать процесс.

Григорий нехотя занял третью позицию.

— А кто последний? — в голосе Киры звучала истерика.

Все посмотрели на Настю. Она стояла, опираясь на Антона, бледная, почти прозрачная. В её глазах читалось спокойное понимание обречённого.

— Я не пойду, — тихо сказала она. — Антон… иди. Я останусь. Я всё равно утяну вас.

— Нет! — закричал Антон, и в его голосе было столько отчаяния, что Леону стало не по себе. — Ни за что! Мы пойдём вместе. Я буду тянуть за двоих!

Он схватил пояс ближе к концу цепи.

— Мы встаём здесь. Я перед ней. Я её вытяну.

Началась суматоха. Драгоценные секунды утекали. Леон быстро оценивал ситуацию, мысленно расставляя векторы силы. Виктор — тягач, локомотив. Марк — координатор. Слабые звенья — в хвосте.

— Женя, вставай за мной, — скомандовал Леон, занимая четвёртую позицию после Грегория. — Кира, ты лёгкая и жилистая, вставай за Женей.

— А я? — заныл священник, переминаясь с ноги на ногу.

— Вставай перед Антоном! Светлана, вы — за Кирой! — крикнул Марк. — Быстрее!

Цепь лязгнула, натягиваясь. Они выстроились. Настя была последней. Самой близкой к яме.

— Старт! — скомандовал Куратор.

Платформа под ними дрогнула и наклонилась. Теперь они стояли на скользком металле. Ноги мгновенно поехали, ботинки не находили сцепления.

— Вперёд! — заорал Виктор.

Он с силой врубился подошвами в крошечные насечки на полу, его мышцы вздулись под рубашкой, напоминая перекрученные канаты. Цепь натянулась, как струна. Рывок был таким сильным, что Настю едва не сбило с ног, но Антон успел подхватить её цепь рукой, наматывая звенья на кулак и снимая нагрузку с её талии.

— Шаг! Шаг! — командовал Марк.

Они ползли. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Ноги скользили по маслу, дыхание сбивалось, превращаясь в хрип. Первые десять метров дались сравнительно легко — инерция и адреналин делали своё дело. Виктор шёл вперёд с упорством танка.

Но чем выше они поднимались, тем сильнее становилось сопротивление гравитации. Вес цепи, висящей сзади, увеличивался с каждым метром. Физика была неумолима.

— Не могу… — захрипел священник на восьмой позиции.

Он споткнулся, упал на колени. Цепь дёрнулась. Импульс прошёл волной по всей длине. Антона и Настю рвануло назад. Настя вскрикнула, её ноги соскользнули, и она повисла на поясе, беспомощно болтая руками.

Вся колонна остановилась.

— Какого хрена?! — заорал Виктор сверху. Он упирался ногами, его ботинки скрежетали по металлу, но он медленно, неумолимо сползал назад. — Вставай, жирный ублюдок!

Отец Павел пытался встать, но его ноги в дешёвых туфлях скользили по маслу, словно по льду.

— Господи, помилуй… — бормотал он.

Вся группа медленно поехала вниз. К гудящей черноте.

— Тяните! — орал Марк, его лицо было искажено напряжением. — Вместе! И — раз!

Леон вцепился в цепь руками. Пальцы скользили. Он чувствовал спиной, как Женя сзади поддался панике, перестав бороться и просто повиснув грузом.

— Женя, работай ногами! — крикнул Леон, оборачиваясь. — Импульс! Толкайся! Не виси!

Они смогли остановиться. До ямы оставалось метров пятнадцать. До верха — тридцать.

— Мы не вытянем! — прохрипел Григорий. Он был бледным как полотно. — Слишком тяжело! Надо сбросить!

— Заткнись! — рыкнул Леон.

Они проползли ещё пять метров. Настя висела мешком. Она задыхалась, её грудь ходила ходуном. Антон тащил её вес — на священника, который больше мешал, чем помогал, он положиться не мог. У Антона из носа пошла кровь от натуги, капая на блестящий металл пандуса.

— Стой! — заорал Виктор. — Я больше не могу держать! Я сейчас сорвусь!

Он скользил. Его мощные ноги дрожали от перенапряжения. Вес девяти человек тянул его в ад.

— Отстёгивай! — крикнул Виктор Марку. — Отстёгивай задних, или мы все сдохнем!

Марк оглянулся. Он видел искажённое лицо Григория, испуганного Леона, плачущего Женю… и там, внизу, Антона, который из последних сил держал жену, его пальцы побелели, вены на шее вздулись.

— Нет! — крикнул Марк. — Ещё рывок!

— Какой к чёрту рывок?! — взвизгнул Григорий.

Его рука потянулась к замку на поясе. Тому, который отстёгивал Леона и всех, кто был ниже.

— Не смей! — Леон увидел это движение.

Григорий нащупал рычаг. В его глазах не было ничего человеческого, только животный ужас.

— Простите… — проскулил он. — Я не хочу умирать.

Он дёрнул рычаг.

Щелчок.

Ничего не произошло.

Григорий в ужасе уставился на замок. Подёргал ещё раз.

— Заело… — прошептал он. — Заело!

Механизм был старым, ржавым. Или это была злая шутка Куратора? Переменная, которую никто не учёл.

Но паника Григория сделала своё дело. Он дёрнулся, потерял опору и упал плашмя. Резкий рывок. Виктор не удержался, его нога соскользнула.

Вся колонна с ускорением полетела вниз.

Сорок метров. Тридцать. Двадцать. Гул дробилки стал оглушительным, вибрация передавалась в тело.

— Тормози! — орал Леон, пытаясь зацепиться хоть за что-то, сдирая ногти о гладкий металл.

Вдруг движение резко прекратилось. Удар был такой силы, что у всех выбило воздух из лёгких.

Антон. Он успел.

В самом низу, в метре от края ямы, из стены торчал ржавый крюк — остаток какой-то конструкции. Антон, пролетая мимо, извернулся и накинул петлю своей цепи на этот крюк.

Цепь натянулась, как струна. Вся гирлянда из десяти человек повисла на этом единственном крюке. В самом низу. Настя болталась над ямой. Её ноги уже висели в пустоте. Она смотрела в черноту в трёх метрах под собой, где скрежетал металл.

— Держит! — выдохнул Женя.

— Надолго ли? — прохрипел Марк.

Крюк скрипел. Металл был старым, уставшим. Он начал медленно разгибаться под весом семисот пятидесяти килограмм.

— Он не выдержит всех! — закричал Виктор сверху. — Надо лезть вверх, быстро! Пока он держит!

Он начал карабкаться, работая руками как зверь, за ним пополз Марк. Но чем быстрее они ползли, тем сильнее раскачивалась цепь, и тем быстрее разгибался крюк. Скрежет становился невыносимым.

— Антон! — крикнула Настя. Её голос был едва слышен из-за шума.

Антон висел прямо над ней. Его руки были в крови от цепи.

— Держись, Настя! Я сейчас… я подтяну тебя!

— Крюк, — она показала глазами вверх.

Крюк разогнулся уже наполовину. Ещё минута — и они все рухнут.

— Антон, — она посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было страха. Была только бесконечная, спокойная любовь и прощание. — Отпусти меня.

— Что? Нет! Никогда!

— Если я останусь — мы все упадём. И ты тоже. Ты должен жить, Антон. Ты обещал мне. Живи за нас двоих.

— Заткнись! — рыдал Антон, слёзы смешивались с потом. — Я не сделаю этого!

— Тогда я сделаю сама.

Настя потянулась к своему поясу.

— Не смей! — заорал Антон, пытаясь дотянуться до её рук, но он был скован натяжением цепи.

Замок Насти был исправен. Щёлкнул карабин.

— Я люблю тебя, — одними губами произнесла она.

Ремень расстегнулся. Она не кричала. Она просто разжала руки и упала. Белое свадебное платье мелькнуло в сумраке, как крылья подбитой птицы.

Через секунду снизу раздался чудовищный, скрежещущий звук металла и влажный, тошнотворный хруст. Звук был настолько громким, что, казалось, завибрировали стены.